Стирание - Персиваль Эверетт

Начал спиливать один острый угол и обнаружил, что на его месте образуется два острых угла. Я строгал, пилил и шлифовал столешницу до тех пор, пока она не стала почти круглой, но такой маленькой, что потеряла всякий практический смысл. Прямоугольные, сужающиеся книзу ножки не только не подходили к круглой столешнице, но были ей явно не по размеру. Кое-как приделав три ножки, я сел на свое изделие верхом. Оно было немного шатким, ну и пусть. В вакууме охватившего меня оцепенения любая опора была спасительной.

* * *

Мне было лет двенадцать. Отец как обычно приехал на выходные к нам на залив. Всей семьей мы доплыли на лодке до городской пристани в Аннаполисе и купили сэндвичи на уличном рынке. Я взял свой любимый с мягкопанцирным крабом в булочке с хрустящей коркой. День был не слишком жаркий. Дул ветерок. Полная благодать.

Билл помахал паре своих приятелей у лотков, словно собирался куда-то с ними пойти, но в итоге остался. Отец помрачнел: что-то в этом приветствии ему не понравилось.

Лиза сидела на длинной скамье на корме и читала, а я сидел на причале, упершись ногами в лодку, ел сэндвич и говорил ей, что тоже буду писать книги.

– Только не такие, как ты читаешь, – сказал я. – Я буду писать серьезные.

Лиза засмеялась.

– Да? Какие, например?

– Пока не знаю, но не эту фигню, – сказал я.

– Монкси, что за слова, – сказала мать.

– Фигня тоже нельзя? – сказал я.

– Завязывай, Монк, – сказал отец.

– Это не фигня, – сказала сестра.

Мать вздохнула.

– Полная. А я хочу написать книгу вроде “Преступления и наказания”.

Лиза засмеялась.

– Одну книжку прочел и думает, что самый умный.

– Если Монк что-то решил, значит, сделает, – сказал отец. И потом изрек одно из своих пророчеств. – Вы с Биллом будете врачами, Лиза. А Монк будет художником. Он не такой, как мы.

Я почувствовал себя гением и изгоем одновременно. Брат с сестрой смотрели на меня обиженно и насмешливо. Но Лиза, которой приятно было очередной раз услышать, что она станет врачом, переключила внимание на себя.

– А каким врачом, папа?

– Хорошим, – сказал отец. Он всегда ей так отвечал, когда она спрашивала, и Лиза от него отставала.

– А Билл? – спросил я.

На что отец ответил:

– Не знаю.

Дальше мы ели молча.

8

Я сидел в кабинете, размышляя о том, как вкусы и потребности публики влияют на общее состояние искусства, и вдруг снова заметил серую коробку в другом конце комнаты. Коробку, содержимое которой отец считал настолько личным, что попросил мать его сжечь. Очевидно, он не мог с этим расстаться, если сам не сжег за все эти годы. Личные бумаги отца. Что это могло быть? Свидетельства о регистрации собственности, контракты, всякие документы? Другого я представить не мог, но знал, что как раз этого в коробке нет.

* * *

– Пап?

Мне десять. Я вхожу в кабинет отца. Холодно. Ночь. Скоро Рождество.

– Да, Монк? – Он поворачивается ко мне на вертящемся кресле, в котором я обожаю раскручиваться, как на карусели, хоть он и не разрешает. – Уже поздно.

– Я извиняюсь.

– Правильно говорить “извини”, а не “извиняюсь”.

– Извини.

– За что ты извиняешься?

– За то, что поздно.

– Ты же не можешь изменить время.

Тут я догадываюсь, что он подтрунивает, и смеюсь.

– Слушаю тебя, Монк.

– У меня вопрос. Если тебе что-то сказали по секрету, можно ли об этом когда-нибудь рассказать?

– Можно, но полагаю, ты спрашиваешь, следует ли это рассказывать. – Он поворачивает голову и бросает взгляд в окно. – Нет, не следует. Нельзя предавать доверие.

– А если это…

Он перебивает:

– Никогда не предавай доверие.

Я снова пытаюсь что-то сказать, но он не дает.

– Я вижу, тебя что-то гложет, и думаю, ты пришел поделиться со мной чужим секретом. Если не умеешь хранить секреты, не берись.

– Ладно. – Я бреду к двери.

– Монк?

Я оборачиваюсь, и он спрашивает, не глядя на меня:

– Это касается Билла?

– Нет, папа, – говорю я, и это правда, но мы оба понимаем, что ничего, кроме “нет”, я в тот момент ответить не мог. Сколько лет прошло, а я все гадаю: не повлиял ли тот разговор на отношение отца к брату.

* * *

Коробка была небольшой, не особенно глубокой и не очень полной. Вот что в ней оказалось:

2 февраля 1955 г.

Бенджамину Эллисону

1329 T-стрит

Вашингтон, округ Колумбия, США

Дорогой Бенджамин!

Не могу даже передать, как я удивилась и, конечно, обрадовалась, обнаружив сегодня утром в почтовом ящике твое письмо, пусть и такое короткое. Когда ты сказал, что будешь писать, я не очень поверила. Нет, не потому, что сомневалась в искренности твоих чувств, а просто не была уверена, что найдешь время среди рабочих и семейных забот.

Я только что вернулась из Саутгемптона. Мама очень больна. Очевидно, у нее был инсульт. Врачи сказали, что небольшой и что последствия, если и будут, то минимальные. Но, по-моему, она сильно изменилась, хотя внешне это почти незаметно. Может быть, дело в возрасте. Какая-то она заторможенная, впрочем, все мы с годами такими станем.

Сколько мы уже не виделись, родной мой? Полгода как простились? Надеюсь, в семье у тебя все благополучно. Повторю еще раз, чтобы заверить: я не питаю неприязни к твоей жене. Она, должно быть, замечательная женщина, раз ты ее выбрал. Сын и дочь, наверное, уже большие. Шалят?

Есть одна довольно хорошая новость. В сентябре я буду в Америке. Проведу неделю отпуска у сестры с мужем в Нью-Йорке. Вот было бы чудесно, если бы мы смогли хоть мельком увидеться! Я люблю помечтать, ты же знаешь.

Ну, мой хороший, пора закругляться. Уже поздно, а думать о тебе, откровенно говоря, занятие горько-сладкое. Помни, что я люблю тебя.

Твоя навеки,

Фиона

25 февраля

Дорогой Бенджамин!

Дождь. Дождь. Дождь. Ничего другого у неба в последнее время для нас нет. А увидела твой конверт – и как лучик солнца. Потом я, конечно, его распечатала и узнала, что ты ждешь третьего ребенка. Конечно, я рада за тебя, но больно – очень.

Мама снова в больнице. Я еще не ездила к ней из-за новой работы. Наконец-то снова устроилась медсестрой. Наверное, я слишком романтизировала нашу жизнь в Корее, потому что только сейчас поняла, какая это тяжелая работа. Знаешь, я думаю, нам все-таки не стоит встречаться в Нью-Йорке. Уверена, что при твоей занятости дел и так хватает. Да и сама мысль об