Стирание - Персиваль Эверетт

– А я чё, виноват, что оно вам всем кажица странным?

– Тебе, Монк, лечиться надо.

– Не говори.

* * *

Мне семь.

Мы едем на залив по Пятидесятому шоссе – это самый прямой путь, но одновременно и самый медленный на свете. Едем на двух машинах; брат, как всегда, с отцом. Мать ведет еле-еле; Лоррейн сидит рядом с ней, уткнувшись в карту, поэтому мы опять приезжаем минут на двадцать позже. Но отец никогда не открывает наш летний дом, пока все не соберутся. Они с Биллом уже успели разгрузить любимый отцовский “виллис” и аккуратно сложили вещи у входа, чтобы сразу внести.

16 июня, суббота. Как же ясно я это помню! Солнечно, но не слишком жарко. На мне брюки цвета хаки и ненавистная рубашка в полоску. Похоже никто из наших соседей еще не приехал. На парковке одна-единственная машина профессора Тилмана. Не успеет Говардский университет отпустить студентов на каникулы, как он уже здесь. Детей у него нет, а жена давно умерла, но он не только не ищет общения, но кажется, наоборот, избегает его. Мне непонятно, зачем вообще приезжать, если он все равно не выходит из дома, разве только за продуктами. Иногда я вижу, как он сидит в дальнем углу веранды и любуется узенькой полоской залива.

– Возьми ту коробку, – говорит отец и показывает какую.

Беру и заношу в кухню. Лоррейн уже подметает. Мать убирает посуду, а Билл смахивает пыль и сухие листья с подоконников закрытой веранды, на которой мы обычно завтракаем.

– Как сюда листья попадают? – спрашивает Билл. Он каждый год задает один и тот же вопрос.

Отец может взорваться внезапно. Вообще-то я считаю его добрым – не зря же его так обожают пациенты, – но жить с ним все равно что жить на вершине Везувия. Или не Везувия, а какого-нибудь дремлющего или даже спящего вулкана. Он не выбрасывает из себя столбы раскаленной лавы, а лишь гудит или шипит; иной раз и вовсе пропустишь момент извержения, а потом лишь уловишь запах гари и серы, заметишь в воздухе испарения. На вопрос Билла отец бросает:

– Не бывает герметичных домов.

И лишь когда он выходит из дома за последней коробкой, мы испуганно переглядываемся.

Но именно это свойство отца и было причиной, из-за которой я чувствовал с ним особую близость. Я восхищался его умом, его прозорливостью, его замысловатой манерой изъясняться. У Билла был один секрет, и это был секрет Полишинеля; у матери секретов не было; Лиза своими секретами не делилась, а отец кричал о своих на каждом углу. Я в этом убежден. Он наверняка не раз говорил всем нам, что выбрал себе неправильную жену и что, вероятно, у него есть еще ребенок.

Чуть позже, перекусив сэндвичами, мы с отцом отправляемся на прогулку по пляжу. Мне приходится чуть ли не бежать, чтобы не отстать от него. Мы машем профессору Тилману.

– Почему профессор Тилман никуда не ходит? – спрашиваю я.

– Очевидно, не хочет, – говорит отец.

Ответ меня озадачивает, и отец это видит.

– Трудно представить, да? – говорит он. – Что кто-то не хочет выходить из дома.

Я говорю, что да, трудно.

Мы доходим до самого конца длинного пирса и смотрим на воду. Мимо проплывает медуза. Вдалеке ползет маленькая моторка – это рыбак объезжает свои ловушки на крабов. Я прихлопываю комара и смахиваю его с плеча.

Отец смеется.

– Кровь в обмен на зуд. Такая вот сделка. Самке комара нужна кровь, чтобы произвести яйца, а тебе нужен зуд, чтобы не забыть, как приятно почесать там, где чешется, и как было хорошо, когда не чесалось.

– Ненавижу комаров, – говорю я.

– Через пару недель пойдет луфарь, – говорит он. – Его ловить – одно удовольствие. Как думаешь, вы с братом сможете сами спустить лодку на воду?

– Нет.

Он смеется.

– Я вам помогу утром до своего отъезда.

* * *

ротко[33]: Я старик.

мазервелл[34]: Да не такой уж вы и старый.

ротко: И ворчливый старик вдобавок. Ухватился за малярную кисть, которую тут нашел. Она делает края почти пушистыми. Смешно, да? Малярная кисть. Готов поспорить, что этот чертов Гитлер в своей гадкой юности пользовался такой же. А теперь я за нее взялся. У меня масса сухих пигментов – я их мешаю, мешаю, но так ли уж мои цвета уникальны? Людям не надоели мои панно? Я люблю свои ранние вещи. То, что я делаю сейчас, вгоняет меня в депрессию.

мазервелл: Работа всех вгоняет в депрессию.

ротко: Где это видано, чтобы молодые стариков поучали?

мазервелл: Я сам уже не так молод.

ротко: Зато с крепкими нервами. Этого у тебя не отнять. Я собираюсь покончить с собой, о чем ты, конечно, уже догадался. И думаешь, будто понимаешь, что я чувствую. Да, нервы у тебя крепкие. А картины – дрянь.

* * *

Размышляя о своих романах (за вычетом одного, который принес хоть какие-то деньги), я, как это ни печально, кажусь себе стереотипным радикалом: обрушиваюсь на нечто, называя это традицией; утверждаю, будто ищу новые повествовательные горизонты, нащупываю границы тех самых форм, что манят возможностью творческого самовыражения. Однако не всякий радикализм устремлен в будущее, и возможно, все это время я неправильно понимал свои эксперименты, подпирая (как будто ей вообще нужна подпорка) ту самую художественную традицию, которой, по собственным словам, бросал вызов. Я перечитал статью, которую будто бы сходу отверг, и вдруг осознал, что озарения подобны острой пище: дают о себе знать снова и снова.

* * *

Голос у Полы Бейдерман был прокуренный, но звучал молодо и энергично. Когда я позвонил, она сразу взяла трубку.

– Мистер Ли? – сказала она.

– Да.

– Хорошо, что нам удалось связаться хотя бы по телефону. Давно хочу переговорить с вами. Вы, конечно, знаете, что книга мне очень нравится.

– Да, я в курсе.

Она помолчала, словно отделяя сказанное пробелом, потом спросила:

– Сколько времени у вас заняло ее написать?

– Чуть больше недели.

Снова молчание, но иного свойства. Мне стало ясно: ее удивила, если не охладила, моя манера говорить – она ожидала другого. Подыгрывать я не собирался.

– Неделя. Невероятно.

– Вы хотите, чтобы я внес какие-то правки?

– Да нет. Честно скажу: ей и редактура не требуется – я таких книг давно в руках не держала. Давайте поговорим о вас. Могу я спросить, за что вы сидели?

– Не можете.

Моя резкость ей, похоже, понравилась, даже слегка возбудила. Я услышал, как участилось дыхание.

– Понимаю. Не буду лезть. В тюрьме