Стирание - Персиваль Эверетт

Я промолчал.

– Что ж, – сказала она, – мы рассчитываем выпустить книгу весной. Думаю, это будет идеальное летнее чтение.

– Да, белые на пляже уписаются от восторга.

От этих слов словно чьи-то пальчики пробежали по ее позвоночнику, и сиди я сейчас напротив (в своем нынешнем амплуа), она бы уже срывала блузку и лезла ко мне через стол – может, и не в буквальном, но в переносном смысле.

– Вы не согласитесь дать мне свой номер на случай, если возникнут вопросы? – спросила она.

– Не соглашусь. Просто скажите Юлу, что хотите со мной переговорить, и я свяжусь с вами. Так всем будет лучше.

– Что ж, хорошо. Спасибо, Стэгг… Я могу называть вас Стэгг?

– Можете.

– Еще раз спасибо.

– Не за что, мисс Бейдерман. – И повесил трубку, не дожидаясь, пока она попросит обращаться к ней Пола.

* * *

Пришла первая половина аванса. Я застал мать в гостиной – она слушала Малера. Отец всегда любил Малера, а мне он с детства казался тяжеловесным и нарочито трагичным. Она слушала “Kindertotenlieder”[35] и была на грани слез. А я улыбался.

– Почему ты сияешь, Монкси?

– Заплатили за новую книгу.

– Новую? Прямо не терпится прочитать.

– Придется потерпеть, – сказал я. – А пока мы отправляемся в путешествие. Куда скажешь. – Хотелось отвезти ее в красоту, пока она еще умела радоваться, пока помнила, кто я, кто она и для чего нужна вилка. – Куда тебя отвезти?

– Ой, Монкси, ты же знаешь, как я отношусь к путешествиям. Решай сам. Мне с тобой везде будет хорошо.

– Тогда поедем в Детройт, – сказал я.

Словно тень легла на ее лицо, изменив его выражение. Оно стало таким, что можно было не сомневаться: в овощ она пока точно не превратилась.

– Шучу, – сказал я.

– Еще бы.

– Сейчас лето, давай поедем, где попрохладней? Как тебе Мартас-Винъярд?

– А почему бы нам не поехать в наш летний дом? – сказала она.

Я представлял эту поездку иначе, но идея показалась мне идеальной. Дом уже три года пустовал. Одно время Лиза ездила туда со своим бывшим мужем, но после их развода там никто не бывал.

– Отлично, – сказал я. – Берем Лоррейн и выезжаем завтра. Завтра нормально?

– Конечно, Монкси.

* * *

юл: Что ты ей сказал?

я: В каком смысле?

юл: Она теперь продвигает книгу с утроенным рвением.

я: С чего бы это.?

юл: Заказала рекламу на всю полосу в “Нью-Йорк таймс” и “Вашингтон пост”.

я: Да ладно!

юл: Просила узнать, придет ли Стэгг на пару утренних шоу на федеральных каналах.

я: Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха

* * *

Я набрал номер, который мне дал Билл. Трубку взял мужчина. Он звучал прохладно, пока не услышал, что я брат, после чего Адам (его звали Адам) потеплел и рассказал мне о проблемах Билла больше, чем, думаю, Биллу бы хотелось.

– На днях Уильям пытался увидеться с детьми, но кончилось скандалом. Его бывшая встречается с кем-то из дорожной полиции или типа того, он гомофоб, так они едва не подрались. Боюсь, дети плохо восприняли правду. Кажется, он говорил, что набрал несколько новых пациентов. Это хорошо. – В этот моменту откуда-то вернулся Билл. – Это твой брат, – сказал Адам, прикрыв трубку ладонью.

– О чем ты с ним треплешься? – строго спросил Билл.

– Ни о чем. Так, языками чешем.

Билл взял трубку.

– Монк?

– Привет, Билл.

– Как дела?

– Нормально. А у тебя?

– Могли бы быть лучше, – сказал он так, словно вот-вот заплачет.

– Билл, я звоню, потому что завтра повезу маму на залив. Мы с ней поживем там какое-то время. Я подумал, может, ты тоже приедешь. Я бы тебя встретил в аэропорту.

Повисло долгое молчание.

– Билл?

– Я бы с радостью, но сейчас совсем не до этого. Мне надо быть в суде по поводу свиданий с детьми. Ну, ты понимаешь.

– Сочувствую.

– Спасибо.

– Я просто решил спросить. А то, может, приедешь с Адамом? – И добавил, не дав ему ответить: – Я куплю вам билеты. Мать не в лучшей форме, Билл.

– Окей, Монк. Поговорю с Адамом. Ты там телефон включишь?

– Думаю, да.

– Тогда я позвоню в ближайшие пару дней, окей?

– Окей.

Я повесил трубку и долго смотрел на телефон на письменном столе. Он был тяжелый и черный, и по нему говорил отец, поэтому мне иногда казалось, будто в проводах все еще жил его низкий голос. Билл показался мне ужасно грустным и совсем потерянным. Когда мы были детьми, я часто, хотя и безотчетно, чувствовал его грусть, но безысходность (если это действительно была безысходность), потерянность, непонимание того, а где же, собственно, твое место, были ему раньше несвойственны и здорово придавили. Я впервые по-настоящему осознал, что теряю семью, и, хотя в потере семьи нет ничего странного или противоестественного (напротив, это намного естественнее, чем большинство других вещей, которые с нами происходят), принять это оказалось непросто. Отца не было уже несколько лет. Недавно убили сестру. Мать понемногу отлетала в облака на воздушном змее деменции. А брат, похоже, наконец-то нашел себя, потеряв в процессе поиска все остальное. Я бы не рискнул сравнить себя с капитаном тонущего корабля (эта избитая метафора подразумевает наличие хоть какой-то власти); скорее я был кочегаром на теплоходе, акушером в монастыре.

* * *

– Если выбирать между зрением и слухом, что бы ты выбрал? – спросила однажды Лиза.

Мы все сидели за столом для пикника позади дома. Был вечер. Появились первые комары, а крабы почти пропали.

– Зрение, – быстро ответил Билл. – В мире можно столько всего увидеть: картины, пейзажи, лица. А без слуха я обойдусь – научусь по губам читать.

– А ты, Монкси? – спросила мать. Она считала, что нам полезно вести такого рода беседы.

– Не знаю. Я хочу слышать музыку и сверчков. И картины тоже видеть хочу, как Билл сказал. Наверное, все-таки зрение. Да, я бы зрение выбрал.

– Я тоже, – сказала мать.

– А ты, папа? – спросил Билл.

Отец жевал, слушая нас с рассеянным видом. Посмотрел на Лизу, потом на меня, словно изучал. Посмотрел через стол на мать, кивнул. Долго смотрел на Билла. Потом окинул взглядом нас всех и сказал: “Слух”. С такой улыбкой, чтобы мы поняли: он подтрунивает. И мы рассмеялись, а не обиделись.

* * *

Пока мы ехали по Пятидесятому шоссе (я за рулем, мать рядом, Лоррейн за моей спиной с немым укором во взгляде), я перебирал в голове все, что было плохо в романе, который вот-вот будет издан и который я согласился издать именно потому, что он плохой, но