Стирание - Персиваль Эверетт

теперь эта мысль меня убивала. Конечно, это пародия, но легкость, с которой я ее сочинил, не позволяла относиться к ней всерьез даже в этом качестве. Скука смертная, и единственное достоинство – краткость. Нет игры ни с композицией текста, ни с его расположением на странице. Текст вообще выходит за рамки того художественного пространства, которое я в состоянии осмыслить. При всей внешней и внутренней дезориентации Вана Го в романе нет ничего, что бы ее стилистически отражало. Но вот что самое печальное: проследив ход собственной мысли, я понял, что извожу себя, копаясь в идиотской, претенциозной чепухе, чтобы не смотреть в лицо настоящему обвинению: я продался.

Мать коснулась моей руки, словно почувствовала мои муки.

– Как ты, мой хороший? – спросила она.

– Нормально, мама. – Я посмотрел в зеркало заднего вида. – У тебя там все в порядке, Лоррейн?

– Да. – Лоррейн отказывалась ехать, но я боялся, что не справлюсь без нее с матерью, и, честно говоря, не хотел оставлять ее одну. – Я бы не возражала заглянуть в дамскую комнату.

Мы были в дороге около получаса и до Аннаполиса оставалось минут двадцать.

– Потерпишь до Аннаполиса? – спросил я.

– Потерплю, если выхода нет.

– Лоррейн нужно остановиться, – сказала мать.

Я кивнул и съехал на ближайшем съезде – там не оказалось ничего, что могло бы понадобиться усталому путнику. Поехал по двухполосному шоссе, и минут через тридцать увидел бензоколонку. Остановился у двери туалета и заглушил двигатель.

– Прошу, Лоррейн. – Я вышел и открыл ее дверцу.

Из окна за нами наблюдал долговязый белый подросток с сальными волосами.

Лоррейн подошла к двери туалета, приоткрыла ее, потом вернулась и села обратно в машину.

– Потерплю, – сказала она.

– В чем проблема? – спросил я.

– Туда не войти, – сказала она.

– Другого места нет.

– Лоррейн сказала, что не пойдет туда, Монкси, – сказала мать.

– Подожду, пока доедем, – сказала Лоррейн.

Через час мы были в Аннаполисе, и Лоррейн спала сзади, а мать – рядом со мной. Я проехал через город к пляжу. Невероятно, но меня узнал охранник на въезде. Он был ровесником матери, и я его совершенно не помнил.

– Монк Эллисон, – сказал он. – Ну и ну! А ты меня, конечно, забыл, да? Мейнард Боутрайт.

Имя было смутно знакомо, но в моей памяти оно принадлежало большому накачанному атлету с квадратной челюстью, бывшему морпеху, а не милому старичку, заладившему свое “ну и ну”.

– Нет, не забыл, – сказал я. – Как жизнь?

– Образцово-показательно. – Он посмотрел на мать, потом на Лоррейн. Я вспомнил, как Лиза говорила, что он к ней неровно дышит. – Неужели это…

– Лоррейн, – сказал я.

– Надо же.

Я повернулся, чтобы разбудить Лоррейн, но Мейнард меня остановил.

– Сразу видно: ты хороший водитель, – сказал он. – Всех усыпил.

– Похоже, что да.

– Ну, до встречи. – Он помахал на прощание спящей Лоррейн.

* * *

Похоже, сон подействовал на старушек целительно. Войдя в дом, они заметно приободрились и бросились наводить порядок. Я не сильно устал после короткой поездки, но к уборке меня и близко не подпустили. Я вышел на улицу к электрощиту на боковой стене дома и включил подачу воды и электричество. Снова заглянул в дом убедиться, что без меня отлично обходятся, и пошел за дом к маленькому причалу на приливном пруду. Посмотрел на восток, в сторону залива. Старое алюминиевое каноэ по-прежнему лежало вверх дном на двух подпорках, как обычно укрытое брезентом. Скоро я спущу его на воду и буду покачиваться на воде, попыхивая сигарой. У кромки пруда теперь теснились дома – их не было, когда я был ребенком. До меня доносились голоса, музыка, лай собак; где-то выла автосигнализация. Я прошел между нашим и соседским домом и направился по дороге к пляжу.

* * *

Интересно, как далеко я зайду в этой мистификации, в своей игре в Стэгга Ли. Может, превращусь в Райнхарта[36] и, разгуливая по улицам, начну видеть в витринах не свое отражение, а его. Какой уж есть, таким и ешьте. Налеплю накладную бороду, нахлобучу парик, буду ходить по ток-шоу, играть по правилам, соответствовать образу, заговаривать зубы. Нет, не смогу.

Пусть мистер Ли и дальше остается затворником, будто только вчера вышел из одиночки. Еще пару раз поговорит с редактором и исчезнет – как сквозь землю провалится.

* * *

Я прошелся по пляжу, обернулся и посмотрел на дом Дугласов. Сначала дом принадлежал внуку Фредерика Дугласа[37], но с тех пор сменил нескольких владельцев. В моем детстве дом пустовал; мы заходили внутрь, поднимались по лестнице в башенку и смотрели на воду. Отец говорил, что в этой башенке писал сам Джеймс Уэлдон Джонсон[38]. При мысли об этом становилось немного страшно, но одновременно в голове начинали пульсировать строки стихов, которым так и не суждено было родиться. Теперь дом выглядел посвежевшим и каким-то чужим. Башенку застеклили – раньше ее защищала москитная сетка. В доме больше не гулял ветер – там был кондиционер. У входа стоял внедорожник “мерседес-бенц”.

Назад я пошел по улице. Остановился у старого дома Тилмана и не заметил женщину на веранде, пока она не спросила, не нужна ли мне помощь, тем тоном, которым обычно спрашивают: “что вы тут забыли?”

– Извините, – сказал я. – Я просто вспоминал прежнего владельца.

– Что вы говорите, – тоном, в котором слышалось: “ага, заливай”.

– Правда-правда. Все обращались к нему профессор Тилман. Без имени. Может, его так в детстве и назвали – Профессор.

Женщина рассмеялась. Она была высокая, одного роста со мной, сошла с веранды и посмотрела на дом. Квадрат ее лица обрамляли почти белокурые дреды.

– Профессор Тилман был моим дядей, – сказала она. – Мы все звали его дядя Профессор.

Она оказалась с чувством юмора. Я улыбнулся.

– Не сочтите меня невеждой, я просто вас не увидел.

– Ничего.

– Как Профессор? – спросил я.

– Он умер три года назад.

– Мои соболезнования.

– Дом достался мне по наследству. Часть дома. Мы с братом владеем им пополам, но он живет в Лас-Вегасе и здесь никогда не бывает. – Она сказала это так, будто Лас-Вегас был несуществующим городом.

– Я там бывал, – сказал я. – Проездом. Меня зовут Телониус Эллисон. Можно просто Монк.

– Так вы сын доктора Эллисона? – Я кивнул. – Дядя часто говорил о вашем отце.

– Надо же.

– Мэрилин Тилман. – Она пожала мне руку. – Вы на все лето? Хотя что там от него осталось…

– Всего на пару недель. Я здесь с матерью и ее домработницей. И знаете, мне пора возвращаться. У них уже наверняка готов список, чтобы отправить меня за