Стирание - Персиваль Эверетт

– А что если я с вами поеду? – спросила она.

– Мы в том двухэтажном доме с зелеными ставнями.

– Я мигом, – сказала она.

– Хорошо. – Она буквально взлетела по ступеням веранды и скрылась.

Вернувшись домой, я обнаружил, что между матерью и Лоррейн будто кошка пробежала. В доме стояла неловкая тишина. Мать сказала, что ей надо прилечь, и Лоррейн, отведя меня в сторону, сказала то же самое. Лоррейн составила список покупок, к которому мать дрожащей рукой приписала несколько пунктов. По всей видимости, это и стало причиной взаимного раздражения, тем более что один из пунктов, добавленных матерью, был в основном списке Лоррейн.

– Она устала, – повторила Лоррейн, на этот раз достаточно громко, чтобы мать услышала.

– Неудивительно, – мягко сказала мать и оглянулась по сторонам, словно ища, куда бы прилечь.

– Лоррейн, – сказал я, – проводи маму наверх и уложи ее, ладно? Я буду через час-полтора. И привезу что-нибудь поесть, чтобы сегодня никто не готовил.

– Слушаюсь, мистер Монк.

Лоррейн стала подниматься по лестнице вслед за матерью.

– Мне не нужна твоя помощь, – процедила мать.

– Я должна застелить вам постель, – сказала Лоррейн.

– Ну так стели. Что ты резину тянешь?

Я вышел на улицу и увидел приближающуюся Мэрилин. Соломенная шляпа отбрасывала тень на ее лицо, но глаза и скулы сияли молодостью. В этом сиянии было что-то знакомое, давно исчезнувшее из моей жизни. Глядя на ее уверенную походку, на свободно болтавшуюся на плече холщовую сумку, я почувствовал свой возраст.

– Готовы? – спросила она.

– О да, – сказал я.

Мы сели в машину, и я не сразу попал ключом в зажигание. Все было удивительно, тревожно и непривычно. Рядом сидела женщина моложе семидесяти, женщина, которая мне нравилась, женщина, чья кратковременная память ничуть не уступала моей. Я чувствовал себя старой девой и старался не выдать своей застенчивости.

10

Прошло десять дней. Я гулял один, гулял с Мэрилин, один раз гулял с матерью. Мэрилин познакомилась с матерью и Лоррейн. Мейнард (тот охранник на въезде) заходил к Лоррейн. Мать сказала, что Мэрилин ей нравится. Я сказал Мэрилин, что она мне нравится. Мэрилин сказала, что я ей нравлюсь. Мы ужинали вчетвером. Я ужинал с Мэрилин. Я садился в каноэ, качался на воде и курил сигары. Мать и Лоррейн действовали друг другу на нервы. Лоррейн обиженно бурчала. Мать уходила вздремнуть. Мать и Мэрилин поговорили наедине, пока я ездил на рынок.

– Мама сказала, что скоро выйдет твоя новая книга, – сказала Мэрилин.

Я чуть было не ответил, что мама ошиблась, даже рот открыл, но вдруг подумал: нечестно приписывать человеку несуществующее заблуждение, когда ему и настоящих хватает. Я сказал:

– Сначала ее надо дописать. Может быть, весной и выйдет.

– Как называется?

– Пока без названия. Это пересказ “Сатирикона”. – Я усмехнулся. – Мой очередной суперуспешный проект.

– Я бы и в рукописи с удовольствием почитала.

– Я тоже, – сказал я.

Она взглянула на меня вопросительно.

– Когда закончу, обязательно покажу.

– Кстати, я читала “Второй провал”, когда он только вышел. Мне понравилось.

Я кивнул.

– Спасибо. Боюсь, у меня совсем не много читателей.

Мы сидели на причале, глядя на пруд. У нас была бутылка мерло, но удовольствие от вина изрядно портил запах цитронеллы – горели свечи от комаров. Я многое узнал о Мэрилин, как, наверное, и она обо мне – чужое прошлое всегда кажется важнее, интереснее, насыщеннее, чем свое. Они с братом выросли в одном из пригородов Бостона в семье врачей; она окончила сначала Вассар, потом Колумбийский университет и теперь работала адвокатом в Федеральном бюро по рекомендациям о назначении наказаний. Ездила по стране, объясняя общественным защитникам тонкости существующего законодательства. К работе относилась серьезно, считала ее важной (я тоже) и этим очень напоминала мою сестру. Уважала некоторых коллег, но не само бюро; страстно отстаивала права подзащитных, но люди эти были ей неприятны.

Комары вились вокруг наших щиколоток.

– Не возражаешь, если закурю? – спросил я, доставая сигару из нагрудного кармана рубашки.

– Кури, конечно.

Я чиркнул спичкой, затянулся и выпустил дым на ее ступни.

– Комарам это не очень понравится.

– А мне очень.

Я отклонился назад и посмотрел ей в глаза. Она не отличалась примитивной киношной красотой, но ее лицо – интересное, умудренное опытом, вдумчивое – было по-настоящему красивым. Может, она увидит что-то из перечисленного и в моем лице, сочтет привлекательным? Наши головы медленно поплыли навстречу друг другу, как это бывает в преддверии первого поцелуя. И вот наши губы встретились – нежно, уверенно, без колебаний. Потом мы сидели молча. Мне стало страшно: вдруг я и ее когда-нибудь оттолкну, все испорчу.

Потом со стороны пруда до нас донесся плеск весел, тихий смех. В свете луны на маленьком ялике мимо проплыли Лоррейн и Мейнард. Трогательная сцена. Я хотел было порадоваться за Лоррейн, но подумал о матери, оставшейся в пустом доме, о ее удушающем одиночестве – и сердце сжалось.

* * *

Я никогда не пытался сойти за своего в дворовых компаниях – знал, что все равно не выйдет; оставался собой, и это меня обычно не подводило. Но подростком мечтал “вписаться”. Тем более что мои друзья, говорившие, как и я, на безупречном английском, в нужный момент легко переходили на сленг.

– Йо, мэн, как сам? – говорили они.

– Сам-то как сам? – раздавалось в ответ.

Зачем они это делали, я не понимал, но звучало по-свойски, непринужденно и, главное, круто. До сих пор помню многие слова и выражения.

Верняк

Чё творица.

Чё-как?

Чилить.

Врубаца.

Йо (даже с этим у меня были проблемы).

Как вайб?

Как сам?

Лучше не нарывайся.

Нехуёво.

А ну пафтари.

Пиздец как жарко.

Рехнуца можно.

Я пробовал, но получалось наигранно и фальшиво. На мой слух это и у других получалось наигранно, но не так нарочито, как у меня. Я все время путался, когда “дать пять”, а когда просто пожать руку; в разновидностях рукопожатий тоже не разбирался. Позже я понял, что моя угловатость никого, кроме меня, не волновала, но тогда казалось, все только о ней и говорят. “Телониуса Эллисона знаешь? Угловатый такой”. Строит из себя? Косит под белого? Даже в баскетбол играть не умеет.

* * *

Под утро стало прохладно, и я с удовольствием потянулся за одеялом в изножье кровати. Начинало светать. Из каких-то глубин в мою сладкую полудрему проник голос Лоррейн.

– Мистер Монк! Мистер Монк!

Я спустил ноги с кровати,