Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

говорил, залу, предназначенную для торжественных собраний. По случаю обеда на стенах залы красовались фестоны из зелени; зелень обвивала даже люстры, те самые, что были в вокзале в прошлое воскресенье; на правой стене перекрещивались русский и датский морские национальные флаги. В соседней комнате помещалась музыка.

   Вообще нет ничего натянутее, церемоннее и, следовательно, скучнее официальных обедов. Но здесь было совершенно другое: стеснение и натяжка в первую же минуту растаяли от соприкосновения датского добродушия. Лица сияли, впрочем, слишком большою радостью, чтобы к чувству этому не примешивалось сколько-нибудь удовлетворенного самолюбия, свойственного в иных случаях жителям крошечных уездных городков: вот, дескать, смотрите, какие мы задаем пиры и как угощаем!

   Тем не менее, обед начался довольно молчаливо; но датчане пьют много и крепко, т.е. по преимуществу любят портвейн, херес — словом, спиртуозные вина. Со второго же блюда разговор оживился и вскоре сделался общим или, вернее сказать, смешался в один общий гам, значительно усиливаемый трубными звуками соседней комнаты.

   Я сидел между двумя совершенно незнакомыми господами, которые, к счастью, ничего не пили и ограничивались только легкими и совершенно напрасными попытками подливать мне; я воспользовался такими благоприятными обстоятельствами, чтобы пополнить мои путевые наблюдения. Местами беседа их была очень занимательна; местами в ней проходили мотивы, напоминавшие мне мотивы дружественных бесед нашего края.

   — Кто этот господин, который сидит направо от меня? — шепнул я соседу, сидевшему с левой руки.

   — Это губернатор одной из провинций Дании... Но вы должны знать — это только почетное звание... Такой губернатор — ничего больше как кукла, которую поставили на полку, — кукла и ничего больше!..

   — Позвольте выпить за ваше здоровье! — произнес я, чокаясь с моим собеседником.

   — Скажите, пожалуйста, милостивый государь, — проговорил я, наклоняясь немного погодя к уху моего соседа, сидевшего с правой руки, — кто этот господин, который сидит у меня слева?

   — Это камергер Р. — у нас, впрочем, — подхватил он с едва приметной улыбкой, — камергер сам по себе ровно ничего не значит... Камергер только почетное звание; это, некоторым образом, — кукла в камергерском мундире...

   Ни дать ни взять — как в дружеских беседах другого отдаленного края!

   Кстати, о камергерах. В Дании, при всей баснословной дешевизне всех возможных предметов, самый дешевый предмет — все-таки камергер. Камергеры там решительно нипочем идут! На них так же мало там обращают внимания, как на самых обыкновенных смертных. Такая дешевизна происходит оттого, как мне сказывали, что король, страстно любя рассыпать награды дворянству, но вместе с тем не желая, чтобы награды стоили чего-нибудь казне, принял раз навсегда намерение сыпать вместо денег — бронзовые камергерские ключи. Говоря о дворянстве Дании, можно, следовательно, сказать, что это камергеро-дворянское или дворянско-камергерское сословие.

   А между тем, в разных концах залы, посреди возраставшего шума, начинали стучать ножами по тарелкам и требовали молчания для выслушивания спичей. Старый комендант кричал и стучал в тарелку громче всех. Наконец он встал, проговорил: «За благоденствие России и за здорово русского царя!» — поднял кверху бокал и прокричал «ура!!!» с таким рвением, что, казалось, стекла зазвенели в рамах. Капитан «Ретвизана» встал в свою очередь и ответил тем же. Эти два спича были сигналом для всего общества. Каждый стучал ножом в тарелку, вставал, говорил что-то, — иногда очень несвязно, — и давал место другому; случалось, что несколько человек вставали и говорили в одно и то же время. Изо всех спичей у меня остался в памяти один только:

   «Милостивые государи, мы пили здоровье правителей, войска, дружественного нашего союза. Позвольте предложить еще два тоста: во-первых, выпьем за здоровье тех честных, знаменитых людей Дании, которые прославили ее еще больше, чем прославило оружие; во-вторых, выпьем за здоровье одного чувства... Слово для выражения этого чувства принадлежит Германии; но с тех пор, как мы в Дании, мы не хотим этому верить... Нам кажется, что как слово это, так и самое чувство, принадлежит, скорее, Дании и немцы переняли их только у датчан... Господа! Я предлагаю здоровье Торвальдсена и здоровье датского гемюта!»

   Спич покрыт был рукоплесканиями.

   — Ура! Ура! — кричал громче всех маленький комендант.

   В той же зале вечером должен был произойти бал. Чтобы дать время убрать столы, подлить масла в лампы на люстрах и покурить духами (в чем, сказать мимоходом, чувствовалась большая потребность), — распорядители обеда предложили гостям сделать маленькую прогулку по окрестностям. Все коляски, находившиеся в городе, и даже, кажется, по окрестным хуторам, были заранее приготовлены и ожидали нас на улице.

   Во время усаживания произошло маленькое смятение. Каждый датчанин хотел непременно сесть с русским; русские разделяли то же желание. Но так как в глазах многих представителей той и другой нации, вследствие слишком частого повторения тостов, путались цвета мундиров, — дело было нелегко уладить. Датчанин, сидя в коляске подле русского и обнимая его одною рукою, часто другой рукой держал кучера и кричал во все горло: «Стон, не сметь ехать! Я хочу ехать с русским!..» и т.д.

   На мою долю пришлось ехать с моими соседями — камергером и губернатором; с нами уселись еще два датские офицера; но они не в счет: с самого начала дороги головы их вывесились из коляски, и их не переставало травить жесточайшим образом (вы видите, я начинаю уже привыкать к морским терминам).

   Выехав за город, мы предоставили кучеру возить нас три часа куда ему угодно.

   Вечер был чудесный. Запах скошенного сена, носившийся в чистом, свежем воздухе, необыкновенная тишина и кроткий, мирный вид окрестности — все это после тесной, душной залы, оглушительного гама и спиртуозных испарений получало тройную прелесть: точно вдруг в рай попали! Эта часть датского ландшафта вся покрыта пологими холмами, местами густо заросшими зеленью, из которой часто выбегают верхушки пирамидальных тополей; куда ни обращается глаз — всюду встречаешь или зелень, или поля, усеянные тучными снопами. Часто между полями, весело освещенными заходящим солнцем, темнеют, как островки, группы дерев; между стволами белеет домик; красноватая черепичная кровля просовывается кое-где между ветвями...

   Проезжая мимо такого домика, я спросил у моих спутников: можно ли войти. Так как это оказалось очень возможным, я велел кучеру остановиться.

   Оставив туловища наших двух товарищей в коляске (головы их все еще находились вне экипажа), — мы вошли в дом. Нас радушно встретила какая-то очень чисто одетая женщина. В