Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

радости офицеров, начали съезжаться к началу четвертого часа; это давало возможность показать дамам еще раз «Ретвизан». Если б морским офицерам запрещено было водить прекрасный пол по кораблю, мне кажется, морская служба потеряла бы в их глазах большую часть своей поэзии. Каждая дама, от семнадцати лет до сорока включительно, и каждая барышня, от четырнадцати до двадцатилетнего возраста, явившись на корабль, должна неизбежно обойти с офицером все палубы, заглянуть в машину, бросить взгляд в лазарет, присесть на диване в кают-компании и съесть сухарь или конфетку в капитанской каюте — главном предмете хвастовства на каждом корабле. Время убедило меня, что в этом упорном вождении дам заключается не столько желание удовлетворить чужой любознательности и собственному самолюбию, сколько желание выказать свою любезность и ловкость и также — полюбоваться дамскими ножками в то время, как они сходят по трапам. Не знаю, насколько верно такое замечание, но так, по крайней мере, всегда мне казалось.

   В четыре часа общество было в полном сборе, все сели за стол, и грянула музыка.

   Ели, пили, говорили спичи точь-в-точь как накануне: разница состояла в том, что на «Ретвизане» после каждого тоста, вместо музыкального туша, стреляли из пушек. Дамы, по-видимому, предпочитали музыку; но старый комендант при каждом салюте преисполнялся все более и более воинственным духом; он кричал: «Vivat! Hourrah!» — и махал в воздухе бокалом, часто не замечая, что бокал был полон вина. Датские офицеры следовали его примеру. Они подходили по очереди к каждому из нас, обнимались, целовались и говорили, что день этот будет для них вечно памятным.

   Нет причины думать, чтобы они не были искренни; «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», говорит пословица. Во все время, как мы стояли перед Ниборгом, они доказывали нам свое сочувствие всем, чем только могли. Сочувствие это имеет свою причину: датчане не забыли, кажется, что Россия во время царствования покойного императора Николая I вступилась за них против Голштинии. Впрочем, и тогда еще сами русские не раз старались выразить датчанам, как много ценят их добродушие и как охотно за них вступаются.

   «Ретвизан» должен был в тот же день, в семь часов, сняться с якоря.

   После обеда мужская половина гостей, конечно, запамятовала об этом обстоятельстве; но дамы начали убедительно упрашивать своих мужей и наших офицеров, чтобы их скорее свели с трапа и усадили в шлюпки; их, натурально, не столько пугала перспектива, что «Ретвизан» сымется с якоря и умчит их во Францию, сколько перспектива новых бутылок, которые являлись на столе и так же быстро исчезали.

   В семь часов никого уже не оставалось из посторонних, кроме двух офицеров; они также отправились было с остальными, но неожиданно вернулись, вошли в кают-компанию и объявили наотрез, что не могут уехать, не простившись еще раз с русскими и не опорожнив за их здоровье все вино, оставшееся на корабле.

   Они оставались до той минуты, пока во второй палубе, подле самой кают-компании, не послышалось звяканья цепи и топота матросов, начинавших ходить вокруг шпиля. Только вздрагивание «Ретвизана», возвещавшее, что он с минуты на минуту освободится от якоря и уйдет в море, могло привести их к действительности и заставило оставить корабль.

   В десять часов мы вышли с рейда и бросили последний взгляд на Ниборг, заслонявшийся густым вечерним туманом.

Глава III 

Серые впечатления — Констапельская и моллюски — Ветер, для первого знакомства, рекомендует себя очень дурно — Рифы — Удовольствия лавировки и хождение галсами — Печальная сцена — От горя к радости, от радости к горю — Машина нездорова — Изложение со всеми подробностями красок морской бури — Выборы и замечания по этому поводу — Подкинутый ребенок — Образчик матросского наречия — Капитан Кутль — Английский канал и два берега — Английский ботик — Приготовления, прерванные рассказом — Морская поговорка снова оправдывается — Французские лоцманы — Бретонские берега и Брест

В детстве, учась географии, я всегда сбивался с толку и страшно путался, как только дело доходило до Большого и Малого Бельта, до Каттегата и Скагеррака. Места эти не занимали моего воображения, не возбуждали сочувствия: они наводили на меня нестерпимую скуку, и я тогда еще инстинктивно их ненавидел. Инстинктам детства суждено было вполне оправдаться: сделав переход из Ниборга в Брест, я получил сознательное и окончательное отвращение от Бельтов и Скагеррака. Мы плыли осенью; осенняя пора года и вышеупомянутые водяные пространства созданы как будто друг для друга.

   Стоит припомнить мне этот переход, — я мгновенно впадаю в хандру, и нервы мои возбуждаются самым неприятным образом.

   Передо мною тотчас же развертывается сумрачная картина: тяжелое, серое без просвету небо, темно-серое море, серые, мутные волны, увенчанные хребтами шипящей пены, — и посреди всего этого представляется мне вымоченная дождем корабельная палуба, мокрое клеенчатое пальто матросов, мокрые, почерневшие от копоти снасти, мокрые паруса, уныло хлопающие в сыром, холодном воздухе...

   Не прошло двух часов после того, как мы оставили ниборгский рейд, тучи заволокли небо и ночь сделалась так черна, что не было уже возможности различать корабль от моря, море от неба; в то же время полил дождь, задул крепкий ветер, и «Ретвизан» начал скрипеть и переваливаться с боку на бок.

   Следующий день не принес никаких перемен; от зари до ночи «Ретвизан» продолжал скрипеть и качаться, дождик лил, ветер свистал в снастях, и море громко плескалось.

   Денщик мой Михаила, который, неизвестно почему, получил сначала от меня, а потом ото всех название «Мишодьера», — дополнил впечатление этого дня.

   Он вошел ко мне, едва только задул я свечку и завернулся в одеяло.

   — Кто тут?

   — Йо, ваше благородие!

   — Ступай, братец, видишь, я уже лег и ничего мне не надо.

   Михаила не трогался с места.

   — Чего тебе? — спросил я.

   — Вы велели сказывать, коли на корабле что случится... — плаксиво произнес Михаила.

   — Что ж там такое?

   — За попом пошли... матросик умирает...

   Михаила вышел. Я закутался с головою в одеяло, как делают обыкновенно люди с воображением, когда мысленно хочется им вырваться из среды, которая их окружает.

   Двадцать четвертого августа ветер утих совершенно, и дождик прекратился; одно небо не переменилось; оно по-прежнему смотрело так же серо и кисло. Море улеглось как бы