Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

   — Но отчего же это? — спросил я увядшим каким-то голосом.

   — Нас оттащило назад; здесь течение очень сильное; главная причина: ветер противный!

   Перед тем еще, как выйти из каюты, я знал, что было ветрено; корабль покачивался, и переборки каюты жалобно скрипели; но я не мог думать, чтобы ветер был так силен, чтобы мог оттащить наш корабль на такое пространство.

   Оставив А.П., я вышел на палубу.

   Ветер, налетавший порывами, глухо гудел в снастях: высокий борт корабля скрывал от меня море; я видел только темные мачты и веревки, которые казались неподвижными, и над ними — серое, на клочки разорванное небо, которое ходило взад и вперед и колыхалось как худо прикрепленная занавесь. На палубе стояло несколько офицеров — в том числе и О.Р.Ш.; матросы, вытянутые в одну линию, однообразно притопывали ногами и тянули какую-то веревку; кучка матросов, которые придерживали рукою фуражки, чернела на площадке грот-мачты — саженях в шести выше палубы. Раздался свисток, кучка рассеялась, матросы быстро побежали по рее, легли на грудь и, уперев ноги в веревку, подняли их кверху. Я видел, как ветер надувал их панталоны и рвал их куртки; с реи и прямо в море полетели, кружась и вертясь, две-три фуражки; я ждал с минуты на минуту, что который-нибудь из людей последует за фуражками и также упадет в море; они все более и более наклонялись вперед, так что под конец головы их и туловища совсем скрылись; видно было только, как работали их руки, собиравшие парус, который рвался как бешеный.

   — Что это они делают? — спросил я, стискивая зубы и щуря глаза, как человек, находящийся под неприятным нервическим ощущением.

   — Рифы берут, — сказал П., не спуская глаз с грота-реи, — вы, кажется, не видали еще этого маневра?

   — И видеть не желаю... Вот эти матросы мне гораздо больше нравятся...

   — Которые?

   — Да вот хоть бы этот, например: посмотрите, как он проворно бегает по палубе.

   — Никуда не годится, плохой матрос... суета — больше ничего... Вот этот гораздо лучше и больше дела делает, — промолвил Ш., подмигивая на человека, который стоял недвижно подле мачты и только хлопал глазами.

   Решительно ничего не понимаю!

   Я поднял воротник пальто и, придерживая рукою фуражку, поднялся на ют.

   Все, что происходило вокруг меня, мне крайне не нравилось. Неотвязчивый, унылый гул ветра, сумрачное небо, которое как будто колышется и кружит голову, бушующее, вспененное море — все это хорошо только в описаниях, на картинах или когда смотришь на это с берега. При всем том, я должен сказать, что ничего нет красивее корабля, который летит на парусах, когда ветер кладет его несколько набок. В этом наклоне корабля в сторону, когда все паруса, мачты и реи теряют свое сухое горизонтальное и перпендикулярное положение, когда все снасти туго притянуты и, кажется, звенят как струны под напором ветра, есть действительно какая-то величавая грация; точно красивая, рослая женщина, которая, слегка приподняв одежду, нагнулась к воде, чтобы полюбоваться волнами.

   — Что мы теперь станем делать? — спросил я у вахтенного офицера.

   — Будем лавировать... — отвечал он.

   Я знал, что лавировать — значит идти зигзагами, вместо того, чтобы двигаться по прямой линии; знал я также, что во время поворотов все паруса, стоявшие несколько времени на одном боку, разом поворачиваются в противоположную сторону и увлекают за собою весь корабль, который переваливается также на другой бок; не знал я только, какое действие производят эти переваливанья с боку на бок, когда находишься в каюте.

   Началось вот с чего: я сел в кресло; в эту минуту повернули паруса; корабль перекачнулся, кресло рвануло вперед, и одной ножки как не бывало! (правда, кресло куплено было в Гостином дворе); вслед за тем чернильница, книги, бумаги, повинуясь общему движению, как все, что находилось на корабле, побежало вперед и посыпалось на окно. Я прилег на постель, переложив сначала подушки к ногам, которым без такой предосторожности пришлось бы быть выше головы; я начал уже засыпать, как вдруг книги, чернильница и бумаги опять посыпались со стола, но уже не на окно, а в мою сторону. Так продолжалось всю ночь. Тут только осмыслил я вполне значение лавировки, крена и галсов.

   Двадцать седьмого числа, рано утром, привелось видеть сцену, которая долго останется у меня в памяти.

   Матрос, о котором говорил Михаила, скончался в прошлую ночь. Тело покойника до сегодняшнего утра стояло под образами, сегодня его хоронили. Человек шесть матросов, сопровождаемые почтенным нашим священником, вынесли покойника на верхнюю палубу. Тело было плотно зашито в саван; к ногам прикреплена была чугунная баллистика...

   Деревянная решетка, закрывающая главный средний борт «Ретвизана», была снята; на борт положили длинную доску, конец которой далеко выдавался над водою: на доску опустили тело покойника; два унтер-офицера придерживали доску. Ванты усыпаны были народом; офицеры окружали бывшего своего сослуживца. В то время как священник читал молитвы, я невольно нагнулся вперед и взглянул вниз на море. Волны глухо шумели, то высоко подымаясь и всплескивая пену, то роя вокруг себя мрачные, глубокие бездны...

   — Помяни, Господи, во царствии Твоем раба Твоего Андрея... — тихо проговорил священник.

   — Аминь! — прошептали в толпе.

   — Спускай!.. — сказал кто-то.

   Доска наклонилась к морю; тело медленно начало скатываться: еще секунда, и оно пропало в волнах...

   Вы представить себе не можете, какое впечатление грусти, даже страха, оставили на меня эти похороны.

   Что ни говори, человеку свойственно только жить и умирать на земле; когда человека хоронят в земле, разлука его с людьми кажется все не так ощутительною; покойник ближе к своим, как словно и свои к нему ближе; их разделяет слой почвы всего в два аршина; но тут, на море, куда он делся? Где он?.. В какую пустыню, в какое страшное одиночество занесло его?.. В сущности, не все ли равно? Но когда приходит самое дело, когда случается быть очевидцем таких похорон, — сердце и привычка всегда говорят громче философии...

   Вечером я сидел в каюте, когда позвали меня пить чай.

   — Что, как ветер? — спросил я у Михаилы.

   — Попутный, ваше благородие.

   — Не может быть! — воскликнул я, вскакивая