Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

хижине всего три комнатки; но они выштукатурены и выбелены, как словно вчера. По стенам висят в рамах картинки, большею частью библейского содержания; столы, стулья, полки, шкапы, тарелки, миски, горшки, выставленные на полках, — все это сияет чистотою, пол усыпан песком, но что более всего меня поразило, так это постели хозяев: тюфяк покрыт чистыми простынями и одеялом; на подушках наволочки, и они так же чисты, как и все остальное.

   Хозяева между тем вовсе не фермеры; они не более как простые хлебопашцы, нанимающие несколько десятин у соседнего помещика.

   Счастливая Дания!

   Мы заехали, однако ж, верст пять за город, и надо было думать о возвращении.

   Когда мы подъехали к почтовому дому, музыка гремела во втором этаже, и в окнах ослепительно сияли лампы на люстрах. Бал был в полном разгаре.

   Общество было все то же, что тогда в вокзале, за исключением одной хорошенькой камергерши (феномен между дамами Ниборга) и еще нескольких бабушек, матушек и тетушек, которых никто прежде не видел.

   Бал был, как бал — все происходило самым обыкновенным порядком, кроме того только, что дамы были одеты так просто, как никогда не одеваются у нас в самых глухих захолустьях провинции. Единственная роскошь и щегольство, которую позволяют себе датские дамы, заключается в белье и обуви. Из числа сорока платьев на этом бале — вряд ли было четыре шелковых. Многие из этих дам, я уверен, были, однако ж, несравненно богаче многих наших стодушных помещиц. Дело в том, что у первых нет крепостных Филек и Фомок, которые приносили бы им оброк, обусловливаемый одним капризом, нет у них также крепостных Стешек и Матрешек, которых отдают в модные магазины с тем, чтобы они потом всю жизнь даром шили и кроили платья барыне. Кроме того, сколько можно было заметить в трехнедельное пребывание в Дании, — датские дамы вовсе не тщеславны; те из них, которые бедны, не понимают даже, по-видимому, чтобы нужно было это скрывать, как постыдную семейную тайну.

   — Скажите, пожалуйста, — спросил я у дамы, которой меня представили еще до поездки моей в Копенгаген, и потому, собственно, представили, что она говорила по-французски, — как объяснить себе факт, что все ваши мужчины более или менее говорят по-французски и по-немецки, тогда как дамы не знают другого языка, кроме датского?

   — Факт объясняется очень просто, — сказала дама, — обязанности службы или домашние дела заставляют наших мужей ездить по всему королевству; они поминутно в контакте с немцами и беспрерывно почти живут в обществе; мы проводим нашу жизнь безвыходно дома, никуда решительно не ездим и никого не видим, кроме своего тесного провинциального кружка.

   — Но кружок этот с весны до глубокой осени разъезжается по деревням...

   — Остается тогда семейство; нам никогда не скучно. В Дании вообще ведут жизнь семейную, особенно в провинции; скучать некогда; мы сами занимаемся нашим хозяйством, нашим домом; но это последние наши заботы; образованием детей занимаются у нас женщины... Нет, мы решительно никогда не скучаем, — право, некогда!..

   Дальнейшая беседа дала бы мне возможность пополнить мои заметки касательно нравов Дании, если б не прерывал ее поминутно старый комендант; он решительно никому не давал покоя: он в одно и то же время всех упрашивал танцевать, кушать мороженое, играть в карты, пить оршад и проч. Не знаю, куда он девал все, что ел и пил, желая подстрекать других делать то же самое. День этот — был днем его торжества, его триумфа! В каждой черте добродушного лица его проступало выражение внутреннего упоенья. Он не только пожимал нам беспрестанно руки, но прижимал руку каждого из нас к груди своей и дрожащим, растроганным голосом произносил: «Послушайте: этот день!., о!.. Никогда не забыть!»

   Те из нас, которые не танцевали, сделали между собою маленький заговор удрать с бала при первой возможности; исполнить такое намерение было не так-то легко: глаза старичка-коменданта устремлялись в одно и то же время во все стороны, и он поспевал всюду на коротеньких своих ножках. Побег наш тем не менее удался и лучше всего было то, что никто даже не заметил нашего отсутствия.

   Пора, впрочем, было и отдохнуть. Завтра чуть ли не весь Ниборг зван на «Ретвизан»; завтра предстоят, следовательно, тот же обед, та же суматоха, тот же грохот.

   И действительно. Грохот, который на «Ретвизане» начинается обыкновенно с рассветом, начался на другой день еще ранее, кажется. Едва успел я заснуть, как уже над головою моею послышались плеск и журчание воды и скобление палубы, сопровождаемое невыносимым хрустеньем того каменного гороха, который называют здесь песком и о котором я уже говорил вам. Насколько вчерашний день был днем торжества старого коменданта, настолько нынешний, благодаря возне, стирке, мытью и скобленью, — должен был, кажется, быть днем торжества нашего доброго О.Р.Ш.

   После чая возня еще более усилилась; в ней приняли участие все наши офицеры. Во всех движениях и на всех лицах написана была словно одна мысль, одна фраза: «Господа, сегодня наша очередь, не ударим лицом в грязь, не посрамим чести «Ретвизана» и русского флага!..» Глядя на всю эту озабоченность, можно было думать, что дело идет о приготовлениях к защите «Ретвизана» против соединенных флотов целого света.

   Я и два-три офицера остались в кают-компании: следовало нарисовать на бумаге и раскрасить несколько датских гербов, долженствовавших украсить собою обеденный стол.

   Войдя часов в двенадцать во вторую палубу, я ахнул от удивления: огромные пушки с их станками, ядра и картечь, оружие, развешанное по потолку, — все исчезло, борта направо и налево были завешаны пестрыми флагами. Верхний люк, покрытый красным флагом, разливал праздничный веселый свет на длинные столы, вокруг которых суетились наши офицеры, расставлявшие корзины с плодами, бокалы, посуду и бутылки. Боже мой, сколько тут было бутылок! Спиртового газа, закупоренного в этих бутылках, без сомнения, достаточно было, чтобы взорвать три «Ретвизана»; я в жизнь не видал такого разнообразия ярлыков и печатей; в этом бесконечном строе бутылок, в этих грудах плодов было действительно что-то фантастическое, сказочное: я ждал, что с минуты на минуту послышится роговая музыка, войдет царь Салтан, держа одной рукою дочь свою Миритрису Салтановну, другой рукою ведя жениха ее, прекрасного рыцаря Франциля; за ними повалит многочисленная свита придворных, рыцарей, нянюшек, шутов и карлов, и все замкнется стражей с алебардами и страшно щетинистыми усами...

   Гости, к неописанной