Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

   — Попутный, — повторил он торопливо и вдруг юркнул в дверь.

   Я бегом пустился в кают-компанию, где все наше общество находилось в полном сборе. Радость сияла на всех лицах, даже на тех, которые зеленели и перекашивались от действия качки. Лампы, привешенные к потолку, болтались из стороны в сторону, чай расплескивался в стаканах и тек по столу, прислуживающие матросы ходили странно как-то, растопыривая ноги.

   — Поздравляю! Поздравляю! — говорили все, тем не менее. — Наконец-то дождались попутного ветра! Вы слышали: попутный! Ах, если б денька два так подул! Подуй, миленький, подуй, голубчик!!.

   — Господа, — произнес встревоженным голосом лейтенант Ф., неожиданно вбегая в кают-компанию, — господа, ветер вдруг повернул, опять задул в лоб!

   Невозможно передать действия, произведенного на все общество таким известием. Такие эффекты можно было только видеть в драмах Полевого, которые так блистательно разыгрывались в свое время в Александрийском театре; улыбки исчезли, хохот умолк, лица вытянулись; из дальних углов послышались возгласы, исполненные негодования; несколько кулаков ударило по столу; другие тут же бросили чай и с самым мрачным видом улеглись ничком на диваны.

   — Господа! — проговорил мичман С, показывая в дверях кают-компании свое милое, добродушное лицо. — Господа, приятная новость!..

   — Знаем! Знаем! — с досадою отозвалось несколько человек. — Уж сказывали! Можете убираться с вашей новостью!

   — Пари, что не знаете.

   — Что же там еще?

   — Капитан сейчас отдал приказание разводить пары!

   Эффект был снова удивительный, раздались крики восторга, аплодисменты.

   — Браво! Слава Богу! Наконец-то! Ай да капитан! — послышалось отовсюду.

   Все разом воскресло и оживилось, даже те, которые лежали на диванах и которых укачивало, получили, казалось, облегчение; они подошли к столу и на радостях потребовали себе еще чаю.

   Надо долго плыть в море, проводить на корабле нескончаемую вереницу убийственно скучных дней, надо испытывать качку, дождь, холод и сырость, надо пить утром и вечером чай, крепкий, как пиво, и подслащенный мелюсом, надо, сверх всего, питаться обедами Мишеля Пупо и, чтобы не умереть с голоду, жевать сухари и жесткую жилистую солонину, надо испытать все это, чтобы понять радостное чувство людей, которым неожиданно улыбнется перспектива сократить переход и скорее достигнуть ожидаемой гавани.

   Под парами «Ретвизан» значительно прибавил ходу; вместо полутора узлов мы пошли пять; пять узлов, конечно, немного, но и то было отлично при крепком противном ветре. Я радовался, как словно всею целью моей жизни было достигнуть Бреста или Портсмута. Забывая морское правило, предписывающее никогда в море ни на что не рассчитывать, я начал соображать, во сколько дней с таким ходом мы приблизительно придем в один из этих портов. До Портсмута оставалось восемьсот миль, до Бреста — около тысячи. Делая по пяти узлов в час и, следовательно, по сто двадцати в сутки, мы, по меньшей мере, должны были прийти в Англию в шестеро суток. Узнав, что в эту ночь мы сделали шестьдесят миль, миновали ненавистный Скагеррак и вошли в Немецкое море, я сделался еще смелее и не шутя приступил к выкладкам, стараясь уже определить, в какой именно час можем мы войти в Портсмут.

   Но, увы! Вооружаясь так часто против непостоянства морской стихии и сетуя на непрочность основанных на корабле надежд, мне в голову не приходило, чтобы на кораблях могли еще существовать непрочные машины! Едва вошли мы в Немецкое море, пришло известие, что в машине лопнула какая-то шестерня; вслед за тем машина остановилась.

   Воронов, который до сих пор недоброжелательствует винту и пару, недаром, сидя вчера на баке, саркастически улыбался и повторял нам, прислушиваясь к шуму поршней и вала:

   — Что-то машина наша оченно кряхтит да охает: должно быть, у ней брюхо заболело... Не прилунилось бы чего!..

   Снова поставили паруса, снова корабль повалился набок, и снова все пошло по-прежнему. Полчаса спустя мы опять сели на полтора узла в час. Вскоре, к довершению приятных ощущений, зарядил дождик и сделалось нестерпимо холодно. Ветер крепчал постепенно, разводил больше и больше волнения; только и слышно было: «Рифы брать! Лево на борт! Право на борт! Свистать всех наверх!!» — и после этого на палубе начиналась такая же почти возня и шум, как на самом море.

   Корабль скрипел во всех своих составах. В то же время я поневоле прислушивался к разговорам, от которых должно было скрипеть мое собственное сердце; одни толковали, что в эту пору года, и особенно здесь, в Немецком море, такой ветер может продлиться недели две и более; другие утвердительно говорили, что в понедельник, т.е. послезавтра, кончается провизия и останутся только сухари и солонина... Славная перспектива, нечего сказать!

   К ночи порывы стали повторяться чаще и сильнее; с непривычки казалось иногда, как будто «Ретвизан» опрокидывается; невольно делаешь комическое движение в противоположную сторону, думая этим уравновесить корабль; но в ту же секунду оставляешь такое намерение и думаешь только о сохранении собственного равновесия, чтобы не шлепнуться на палубу. Двигаться вперед можно не иначе, как придерживаясь за стенку; и то приходится поминутно делать шаг вперед и три назад. Несколько матросов приходят в кают-компанию, чтобы осмотреть, плотно ли привязаны пушки.

   — Что, ребята, ветер силен? — спрашиваю я, держась за стол.

   — Крепко, ваше благородие, на палубе насилу на ногах устоишь.

   Я и сам чувствую, что крепко, но спрашиваю об этом единственно для собственного своего ободрения и подкрепления.

   Кое-как добрался я в свою каюту; но там было еще хуже: перегородка, которая находилась со стороны верхней палубы, так раскачалась, что через нее дуло, как сквозь решето. Нечего было думать зажечь свечку, взять книгу и лечь в постель: пламя задуло бы в ту же минуту, подсвечник покатился бы на пол, и сам я не преминул бы за ним последовать; кроме того, меня пугала полка с книгами, привинченная над самым моим изголовьем; раскачиваемая из стороны в сторону, она так визжала, как будто на ней, вместо книг, лежал рослый здоровый ребенок, с которого снимали кожу.

   Я снова спустился в кают-компанию; там, по крайней мере, было не так холодно.

   Буря продолжалась всю ночь и весь следующий день.

   В этот день я окончательно убедился, как неправ был Т., уверявший, что меня