Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

   Другое дело, если б в Морском корпусе читали курс «Опытной хозяйки» или «Образцовой поварихи» г-жи Авдеевой; другое дело, если б сами кадеты, зная, что ожидает их на корабле, брали бы приватные уроки по кухмистерской части; но так как об этом нет и помину, откуда же, позвольте спросить, молодому офицеру, только что выпущенному на корабль и выбранному в содержатели, — откуда же знать ему толк в говядине, масле, капусте, бобах и проч.; он не может даже знать приблизительной цены всех этих предметов. Я слышал не один раз: «содержательство приучает молодых офицеров к хозяйству!» Какая заботливость! Прекрасно! Но, пожалуйста, не верьте этому, точно так же, как и я не верю; такое объяснение ничего больше как фраза, служащая для замазки щели, которую не знают, чем замкнуть, или просто не хотят об этом подумать. А казалось бы, ничего нет легче; стоит, как это заведено в Англии и других морских державах, — стоит учредить частную компанию, которая доставляла бы на все суда, за известную плату, поваров и метрдотелей. Пожалуй, офицер мог бы наблюдать за ними и вести денежные счеты. Таким образом, офицер избавился бы от пачкотни, кают-компания — от дрязг, а главное, целое общество избавилось бы от стряпни матросов, которые, чем больше усердствуют, тем больше разводят на корабле спазмов и колик.

   Но ветер заметно тише, вот сквозь борт сверкнуло солнышко... Не лучше ли подняться на ют?..

   Небо покрыто густыми, хмурыми облаками: только с запада облака прорвались и пропускают сноп золотых лучей; точно огненный, лучезарный меч пронзил небо и, опустившись в море, сверкает в волнах, которые сквозят как голубое плавленое стекло.

   Еще минута — и все пропало; и небо, и море окутались снова сизым, густым мраком.

   Во время вечернего чая под пушкой в кают-компании послышался крик ребенка.

   Что это такое?.. С сотворения мира не было примера, чтобы на военном корабле и, тем менее, посреди моря, подкидывали детей. Все общество устремилось к пушке; через всех, как аист, шагает длинный Р.

   — Держу, вот он! — кричит Р., неожиданно выпрямляясь и восторженно показывая товарищам маленького копчика или коршуна.

   Длинный Р. в совершенном упоении, он все забыл, и ему ничего не надо; он готов плыть десять лет, не приставая к берегу, лишь бы ему давали птиц, животных, жуков и бабочек; появление коршуна и меня также отчасти приводит в умиленное состояние: он дает знать, что берег недалеко.

   И точно: рано утром будит меня Михаила.

   — Чего тебе? — спрашиваю я, раскрывая глаза.

   — В канал входим, ваше благородие.

   — Слава Богу!.. Сколько ходу?

   — Десять узлов; всю ночь так и шли...

   — Слава Богу! Которое число сегодня? — спрашиваю я, чтоб записать такое достопамятное событие.

   — Сегодня горох, ваше благородие, — возражает Мишодьер.

   — Горох?! Какой горох?

   — Середа значит, ваше благородие.

   Как я уже сказывал вам, у матросов наших во всем свои резкие особенности; язык, как и все остальное, получил также свою печать оригинальности, и надо много часов высидеть на баке, чтобы вполне с ним ознакомиться. Вы спрашиваете, например, какой день сегодня, — вам говорят: щи с солониной, — это значит понедельник, потому что в этот день, по установленному порядку, готовят щи с солониной; на каждый вопрос, не относящийся даже к службе и морю, матрос отвечает: «Есть!» На днях лейтенант Ф., стоя на вахте, закричал унтер-офицеру при перемене какого-то паруса: «Что вы как бешеные там ломите; вы этак человека убьете!..» — «Есть!..» — ответили ему сверху в один голос.

   Успев уже несколько свыкнуться с кораблем и морем, мне стоило только отворить дверь каюты, чтобы убедиться, что все шло превосходно и на корабле, и на море. Все паруса, освещенные солнцем, стояли бодро, как румяные красавцы, и молодецки выпучивали грудь. По голубому небу величаво ходили белые, словно из серебра выкованные, облака. Я взглянул с юта на корабль и на море; сердце радовалось, видя, как нос «Ретвизана» резал поперек волны и как вдоль щек его шипела убегавшая назад пена. Быстрый ход корабля подымал за кормою крутой, высокий вал, на макушке которого, как легонькая скорлупка, прыгал красивый ботик, привязанный к «Ретвизану» веревкой.

   — Это ботик английского лоцмана, которого мы взяли на заре, чтоб войти в канал, — объяснил мне гардемарин.

   — Где же сам лоцман?

   — Он сейчас здесь был... Вон он стоит у компаса!..

   Я быстро обернулся в ту сторону; можете себе представить мое удивление, когда я увидел совершеннейший образец милейшего капитана Кутля, описанного не менее милым Диккенсом; ему было точно так же лет под шестьдесят; он был точно так же в синей толстой куртке, в толстых синих панталонах и клеенчатой матросской шляпе, украшенной медным якорем; для полноты сходства недоставало только железного крючка вместо правой руки и широкого кармана на панталонах, оттопыренного серебряными сахарными щипчиками и чайными ложками. Закинув руки за спину, он методически, шаг за шагом, расхаживал по палубе, скрипя своими сапогами с толстыми подошвами; добродушное лицо его напомнило мне лицо нашего ниборгского коменданта; но только в лице и движениях Кутля было меньше суетливости; он сохранял спокойствие, словно прогуливался перед камельком своим после сытной порции ростбифа и доброй кружки пенистого портера.

   К полудню с правой руки открылась длинная полоса земли — это был берег Англии. Вода между тем заметно изменяла свой цвет: из ярко-зеленой она сделалась мутно-беловатой, точно подлили молока в море; это значило, что мы проходили мимо того места, где Темза вливается в канал.

   В шесть часов можно было различать дым над трубами Дувра, и в то же время справа ясно обозначился берег Франции, освещенный солнцем.

   Мы плыли в центре просвещения и цивилизации!

   Не знаю, ездили ли вы за границу, читатель, и если ездили, то какого рода были ваши ощущения, когда приближались вы к цели поездки, и что думали вы, когда в ушах ваших начали раздаваться имена Франции... Англии... Темзы... На меня, по крайней мере, все это делало сильное впечатление; говоря откровенно и без лицемерия, когда я прислушивался к этим именам и вглядывался в эти два берега, грудь волновалась сильно и сердце билось скорее обыкновенного. Все наше общество стояло на