Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

ботаники до сих пор называют Adonis vernalis… Эта любовь Венеры к красавцу-юноше Адонису до такой степени возбуждала сочувствие его земляков-киприотов, что они почтили ее храмами, жертвами и особыми таинствами… В воспоминание этой идиллической любви богини к пастушку на лоне природы киприотки даже лучших фамилий отдавались некогда ласкам мужчин прямо на берегу моря и выручали из этого таинства большие суммы денег и драгоценные сокровища для своего будущего приданого.

От деревьев и цветов обратитесь к птицам, звездам, к камням, везде опять встретите красоту человека, историю человека, любовь человека. Кроме человека, нигде ничего – ни на земле, ни на небе, ни под водою. Лебедь, горделиво сгибающий свою царственную шею в тихих заливах озера, это не лебедь, а Цигнус, молодой царь Лигурии, друг несчастного Фаэтона, который жаждал броситься ему на помощь со скалы острова, когда увидел его плывущий труп, и вдруг повис на двух белых крылах и поплыл по морю… Его жалобная песнь – это погребальный плач по погибшем друге…

Стрекоза, сухая и жесткая, надоедливо толкущаяся в воздухе, оказывается Тифоном, братом царя Приама, которого похитила влюбленная Аврора, эта

Из мрака встающая,

Златая, с перстами пурпурными Эос…

Она выпросила у страшных парок Клото, Лахезис и Атропос бессмертие своему милому, но сожгла и иссушила его своею слишком знойною любовью и состарила в восемь дней. Бедный Тифон предпочел жребий скромного насекомого обязанностям обветшалого любовника.

Даже бездушное эхо, этот отклик мертвой пустыни, в глазах пластического грека нечувствительно превращалось в живую и страстную красавицу-нимфу, нагую обитательницу тех береговых гротов, которые то и дело чернеют перед нашими глазами, в скалах мимо пробегающих островов.

Она безумно влюблена в юношу Нарцисса, на красоту которого не может равнодушно смотреть ни одна нимфа…

Цветущая полнота Эхо тает, как воск, от мучений безответной страсти, и она делается мало-помалу одним бестелесным голосом… Нарцисс наклоняется как-то напиться над прозрачным ручьем и первый раз в жизни видит свое лицо… Он тоже не может устоять перед собственными своими чарами и не в силах оторвать глаз от чудных черт неведомого ему лица, которое он наивно принимает за нимфу ручья… Он замирает навеки в этой любующейся позе влюбленного в самого себя, обращенный в цветок. Эхо горько повторяет его последние слова любви…

Поднимите ночью с затихшей палубы глаза на небо к востоку… Вы увидите над собою серебристую пыль звезд, тесно насыпанных в одну густую прядь.

Эти наши русские Стожары, у древних – Волосы Береники… Береника отрезала свои длинные косы, самое драгоценное, что имела она, и повесила их к алтарю Афродиты, жарко молясь богине, чтобы даровала победу в битве любимому мужу. На другой день исчезли из храма богини неведомо куда Волосы Береники и на небе появилось новое созвездие, в котором мудрые люди сейчас же узнали чудные косы красавицы…

Бледный месяц имеет тоже свой живописный роман.

Девственная богиня огня и охоты, легконогая Диана не всегда была грозна и недоступна; если она обратила в рогатого оленя и разорвала потом собаками недогадливого юношу, охотника Актеона, дерзнувшего узреть впервые из всех богов и людей ее обнаженные прелести, то это не помешало покровительнице весталок влюбиться потом в красавца-пастушка Эндимиона… Чтобы безопасно проводить с ним ночи, не роняя между богами своей девственной репутации, богиня выпросила у Зевса должность ночного сторожа и стала с тех пор целую ночь носить над землею свой круглый фонарь, тем более что Феб отказался от этой докучливой обязанности, которая ему мешала пребывать сладкие часы покоя в влажных чертогах Фетиды…

Волосы Береники в звездном атласе Я. Гевелиуса

Красота и любовь – весь эллинский мир дышит этим. Ни для богов, ни для людей нет других законов, другой нравственности… На любви, как на сказочном ките, стоит и земля, и небо, и сама преисподняя… Все жаждет любви, поклоняется и покоряется любви, стихии, растения, животные, плоды, звезды, боги… Это поистине весна человечества, весна мира, когда все переполняется зиждительными соками бытия, все ощущает непобедимую потребность жить и разливать из себя жизнь… Жизнь ради жизни, ради ее жгучих волнений и радостей – вот общий идеал, выше которого, законнее которого никто ничего не знает и не хочет знать…

Любовь, самая страстная, самая чувственная, совмещается не только с геройством, с добродетелью, но даже с божеством, и даже с божеством целомудрия. Безнравственно, бесчеловечно, недостойно божества – это не уметь любить, не желать любить… Характерен в этом смысле миф, которым объясняется происхождение Гермафродита, этого сына тайной любви Гермеса-Меркурия и Афродиты-Венеры. В него без ума влюбилась нимфа, но брат Амура был недоступен чувству любви и молил богов избавить его от назойливых объятий страстной девы. Нимфа молила о другом, чтобы ей не расставаться ни на одно мгновение со своим красавцем-юношей… И совет богов отринул нечестивое желание глупого юноши и счел священным долгом уважить законные мольбы бедной нимфы, она срослась в одно тело со своим неприступным возлюбленным и уже с тех пор не покидала его…

А между тем среди этих радужных воспоминаний и мечтаний один остров Архипелага за другим проносятся перед нами.

Вдали, направо, чуть обрисовывает свои круглые ребра розовыми огнями солнца Лемнос, божественная кузница Вулкана, Имброс и Самотраки, полный таинств древности, поближе, как раз против могил Трои, винообильный Тенедос, с своей пирамидальной горой Святого Ильи, когда-то усеянной монастырями и часовнями византийцев и до сих пор посещаемой богомольцами…

В ясную погоду за ним бывает виден на своем далеком и высоком горном мысе священный Афон, а немного не доходя Тенедоса, на азиатском берегу, – всем памятная теперь Везикская бухта, это любимое место засады английского флота.

Городок с старым замком один только оживляет сухие скалистые скалы Тенедоса, и монастырь Св. Ильи прячется высоко в пазухе горы, невидимый с моря… Несколько безлюдных низеньких островов, говорят, будто бы населенных кроликами и потому носящих имя «Кроличьих», разбросано около берегов Тенедоса, но только на одном островке Годара, по вольному переводу на немецкий, остров Эзель своего рода (ослиный), торчит одинокий маяк. В дни «Илиады», как уверяет Вергилий, у Тенедоса жили не кролики и не ослы, а страшные морские змеи, которые погубили Лаокоона.

Четой от страны Тенедоса два змея, возлегши на воды,

Рядом плывут и медленно тянутся к шумному брегу.

Пока мы любуемся капризными, непривычными глазу очертаниями Тенедоса и соседей его, впереди уже синеет горная громада другого