Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

острова. Далеко вдается в море скалистый мыс азиатского берега, хорошо знакомый морякам, Бабá… Тут резкий поворот береговой линии, под прямым углом на восток, и распутье для кораблей… До мыса Баба – древняя Мизия, за Баба начинается уже славная своими древними богатствами Лидия, с ее золотоносным Пактолом, родина Мидаса, златорунного стяжателя и ослоухого ценителя Аполлонова пения, родина нового Мидаса – Креза и место позора Геркулеса за прялкой Омфалы. Корабли александрийского и афинского рейса оставляют по левую руку остров Митилену и держат свой курс направо, на острова Тинос и Микони, Делос и Сиру, сквозь самую сердцевину Архипелага… А те, которые идут в Смирну, Бейрут, Яффу, должны обогнуть мыс Баба и пройти всегда бурным Митиленским проливом между берегом и островом Митилены к Хиосу. Митилена – это прославленный древностью Лесбос… Живописные изрезы его гор уходят от нас вдаль громадными многоцветными шатрами яшмовых, малахитовых и мраморных тонов, зелено-лиловые, розово-синие, удивительно лаская глаз бархатной мягкостью и спокойствием своего колера…

Мыс Баба

Только южное солнце и южная растительность умеют раскрашивать свои камни в такие сказочные, дышащие жизнью цвета… На этой исполинской каменной глыбе, подымающейся из голубого моря на десятки верст из конца в конец, почти не заметны редкие беленькие городки, спрятанные в складках горы, и разбросанные по темным садам сельские домики.

Этот большой остров очень богат; он наполняет рынки Смирны и Константинополя своим вином, маслом, плодами, но его роскошная природа и его трудолюбивое садовничье население прячется гораздо больше в не видимых нам трещинах, долинках и пазухах гор, обращенных внутрь, чем по этим малоприютным берегам, обнаженным солнцу и открытым морскому ветру…

Песня Сафо сама звучала в воздухе вечеревшего дня, в певучем ласкающем ветре, доносившемся до нас с берегов Лесбоса.

Где и родиться страстной песне томления и любви, как не здесь, на берегах этого изнеживающего голубого моря, породившего из пены своей богиню любви…

Мне чудится на скалистом мысе Лесбоса эта смуглая дева-поэт, с распущенными по ветру косами, с венком дикого плюща на голове, в жгучей тоске одиночества охватившая своими прекрасными нагими руками прекрасные, как у Дианы, нагие колена свои и вперившая свои глубокие, знойные глаза куда-то далеко-далеко за синие пучины моря… Арфа ее брошена на траву, но в горячем сердце поднимаются и растут могучие звуки, от которых уже шевелятся вдохновением горячие губы, и пальцы инстинктивно ищут привычных струн…

Это последняя страстная песня, песня отчаяния… Красавец Фаон, прекраснейший из лесбийцев, не сидит с нею на скалах берега в часы яркого заката и не слушает ее чудных песен… Забыть его нельзя, не любить его нельзя. Недаром Венера, мать его, дала ему в наследство дивный сосуд с божественными эссенциями…

Но есть на берегу моря таинственная скала Левкадии; стоит броситься с нее в голубые волны – и в них остынет, как чудом, самая безумная любовь…

Бедная Сафо в задумчивости чертит на роковой скале последний прощальный стих безжалостному красавцу-юноше, увенчивает кипарисами свою осиротевшую арфу и с страстными словами любви бросается в спасительную пучину…

Лесбийки, потомки Сафо, уже не нуждались, по-видимому, в неблагодарных Фаонах… Они поклонялись любви ради любви и внутри самих себя находили слишком достаточно страсти, чтобы еще позорить ее объятиями мужчин. Они воздвигли в сердце своем храм Афродите, матери любви, из волн рожденной, но отвергли культ вероломного Купидона.

А пароход все несется и несется, как ножом взрезая чистую голубую бирюзу южного моря, оставляя за собою на долгие версты кудрявый вспененный след, прямой, будто рельсы железной дороги…

Белые морские птицы неотступно преследуют наш корабль своим жалобным криком, хохочут и плачут, как больные дети, и по временам, подобрав высоко вверх свои крылья, падают, словно ключ, ко дну, в самый кипень текучей столбовой дороги, оставляемой нашим винтом, чтобы клюнуть там скудную добычу. Может быть, это классические Мемноиды, белые птицы, созданные Зевсом из пламени костей Мемнона, сына розовоперстой Авроры, безжалостно убитого Ахиллесом.

Плиний уверяет, что эти белые птицы Мемнона, разлетевшиеся по всему свету, ежегодно собираются в день смерти Мемнона на могиле его, чтобы сразиться друг с другом и кровью своею почтить его смерть. Аврора иначе вспоминала своего погибшего сына. Его статую из черного мрамора, с жалобно протянутыми руками, со ртом, полуоткрытым для мольбы, каждое утро и вечер оживляла она своим нежным дыханием, и из мертвого камня истекали тогда сладкие звуки привета и прощания…

Вот и Аврора уходит на покой, и с востока, из-за далеких зубчатых вершин Иды, которая вытянула теперь весь свой хребет вдоль Адрамитского залива, тихо всплывает бледный лик Дианы… Мало-помалу исчезают в туманах дали последние острова, последние обрывки берега…

Остров – это что-то непостижимое, почти чудесное для жителя материка. Как-то инстинктивно страшно за него, за тех живых существ, что селятся на нем, отчужденные от всех и всего, когда видишь, как поглощает их, уже поглощенных со всех сторон пучиною моря, еще эта отовсюду надвигающаяся мутная пучина ночи… Встают и рокочут кругом, заливают и хлещут берега их бурные волны, а они там, в своих дрожащих на скалах домиках, спокойно спят и просыпаются, живут, плодятся и множатся, как и мы в наших безопасных и беспредельных равнинах…

* * *

Довольно сильный, но мягкий южный ветер дует мне прямо в лицо. Он бодрит душу, зовет вперед, вдувает в сердце смелую радость и надежду. Пуста просторная палуба, освещенная луною. Все давно спят по удобным покойным каютам. Только на дальней рубке высоко чернеет характерный и неподвижный силуэт капитана, с шапкой на затылке, с безмолвным вниманием глядящего вдаль. Лихой моряк спит в полдень и всю ночь на ногах… Он наслаждается ночью и морем, как рыба – водою. Сверху, с чуть затуманенного неба, льется широкими фосфорическими потоками лунный свет. Кругом нас одни плещущие, навстречу несущиеся волны. Они несутся вдвое скорее от быстрого незримого бега корабля, который взрезает их прямо, легко и уверенно, как летящая стрела.

Луна разбилась, разбрызгалась, разлилась по бегущим волнам широким движущимся и трепещущим столбом серебряной чешуи… Никогда не отражается она так в реке, даже в широких разливах Дуная и Волги. Ширь и разгул моря зовут к шири и разгулу все, что только прикасается к ним. Жутко делается от собственной фантазии, когда стоишь безмолвною глубокою ночью посреди безмолвно бегущего парохода и молча созерцаешь эту безмолвную могучую жизнь морской пустыни.

Против месяца эти вздымающиеся и хлещущие друг друга валы кажутся стаями горбатых чудовищ, что гоняются друг за