Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

Еще грустнее вспомнить, что в течение этой геройской своей борьбы сами греки доходили иногда до взаимного ожесточения и взаимного истребления, в котором они не уступали фанатичному турку.

Когда многие острова, стоявшие во главе восстания, не хотели покоряться тираническим мерам президента правительства Каподистрии, когда Идра и Сира объявили себя независимыми, а Миаули силою захватил остров Парос, арсенал и военные суда и требовал от Каподистрии созыва национального собрания, то непопулярный президент прибегнул к помощи русского флота; адмирал Рикорд, окружив Миаули у Пароса, потребовал его сдачи. Геройский моряк предпочел, однако, взорвать на воздух свои корабли и спасся с своим экипажем в лодках на остров Идру… Тогда-то высадившиеся греческие войска опозорили навсегда свое имя, предавшись неистовствам над своими соотечественниками Пароса, достойным турецких башибузуков.

Между тем перед нами встает, высоко выделяясь из сплошных горных масс Крита, снегами венчанная Ида, колыбель Юпитера, укрытого здесь Реею от всепожирающей пасти Кроноса.

Крит задвигает нам теперь весь горизонт моря, опять переполняя мои воспоминания своими поэтическими мифами.

Это самое старое гнездо финикийской цивилизации, самая древняя школа греческих народов. Они черпали тут свои первые уроки религии, законодательства, художеств и житейских знаний.

Недаром тут жил Дедал, первый художник-строитель. Недаром отсюда вылетел на своих восковых крыльях и первый изобретатель-механик – Икар, непрактичный и несчастный, как все гении; его труп похоронен, говорят, на острове Эгейского моря, который до сих пор носит его имя (остров Никария). По берегу негостеприимного Крита ходил в дни Тезея исполинский бронзовый человек, вылитый для мудрого царя Миноса в кузницах самого Гефеста, – вероятно, также темное воспоминание о каком-нибудь чуде еще неведомого грекам литейного искусства. Он день и ночь потрясал своею ужасною палицею и грозил подплывавшим кораблям. Хотя он и погиб в волнах моря, неудачно бросив свою дубину в корабль Тезея, однако, его беспокойный враждебный дух, по-видимому, остался в наследство древним берегам Кандии.

К ночи нас стало покачивать не на шутку, и южный ветер стал сильно свежеть… Крит прикрыл теперь от нас будто гигантскими воротами далеко видневшуюся позади веселую семью Кикладов, а туманы ночи задернули их, словно занавес – театральную сцену.

Нас опять охватила пустынная ночь среди пустынного, навстречу несущегося моря. Теперь до далеких песчаных пустынь Африки – ничего, кроме этого необозримого моря.

Чувственные языческие миражи Греции растаяли сами собою, словно их поглотила вдруг эта беспредельная волнующаяся пучина, и другие, глубокие и трезвые мысли встали вместо них в безмолвном меланхолическом сиянии месяца. В этом бесконечном просторе, в этом могучем движении вод чувствовалось присутствие иной могучей и бесконечной силы, перед которою жалкими и слабосильными детьми казались все эти Зевсы с молниями и Нептуны с трезубцами…

Дыхание вечного Бога одно стояло теперь над спящим миром, над сказками и грезами его детства, над греховной суетой его старых историй…

Много безумных и лживых мыслей наполняло в течение тысячелетий голову человечества. Но невозможно представить себе мысли, более возмутительной для здравого чувства, для неиспорченного ума, как это мнимофилософское, мнимонаучное учение, уверяющее нас, будто в слепом сочетании мировых атомов все слепо, мертво и мгновенно, будто смысл и красота Вселенной – только галлюцинация нашего собственного ограниченного мозга и будто, кроме нас, выше нас, ничтожных существ, сменяющихся с очереди, как урожаи нивы, гибнущих от малейшей случайности, не умеющих постигнуть самых простых вещей, – нет во Вселенной другого, более совершенного разума, нет вечного свидетеля и созерцателя всех этих скоропреходящих, чередующихся смен народов, историй, поколений…

Вот мы, слабые, жалкие, заснули здесь на палубе, убаюканные как младенцы чуть заметною зыбью, – и уже нет более в мире ни созерцающего ока, ни судящей и разумеющей мысли, ни охраняющей и направляющей воли. Вот остынет от какой-нибудь случайной перемены в коре земной, в положении Солнца наша темная планета, исчезнет вдруг на ней человеческая жизнь – и все эти бесчисленные миллионы миров в своей чудесно-стройной механике окажутся разом бессмысленной, никому не видимой, никому не ведомой и никому не нужной толкотнею мертвых масс… Нет, это – колоссальнейшая из неправд, колоссальнейшее из заблуждений! Даже младенческая вера в Фетиду и Феба заключает в себе в тысячу крат более философии, логики и нравственной красоты.

Нет, здесь, в рокоте вечно плещущих волн, в сиянии неохватного неба, самый черствый скептик ощутит присутствие вечной творящей и хранящей силы, как чувствовал ее Моисей в грозных пустынях Синая, смиренно преклонив перед нею колени, и уразумеет, что его проносит над безднами смерти не одна сила пара и гения человеческого…

Часть II

В стране фараонов

I. У берега Африки

Скифы и эллины. – Хамсин, «ветер 50 дней». – Первое впечатление Африки. – Гавань Александрии. – Египетская толпа.

Палуба парохода «Цесаревич», на котором мы ехали, все теснее и теснее наполняется народом… Несколько суток открытого моря без остановки, без развлечения, нагнало хандру на многих и многих загнало в каюты…

Но вот, в радостном чаянии берега, в сладком предвкушении конца этого бесконечного качания по волнам, все выползли, оживленные и полные любопытства, из разных таинственных уголков широко вместительного парохода на вольный свет Божий. Даже невозмутимые в своем спокойствии мужички-богомольцы в валеных котах, в теплых ваточных шапках, в русских рубахах с поясками, до сих пор исключительно поглощенные непрекращавшимся чаепитием из медных чайников, под сенью растянутых тентов и в прохладной глубине трюма, – и те с чего-то вдруг оправились, вымылись, опрятно расчесали друг другу большими грубыми гребенками перепутанные патлы волос и бород и уставились теперь, будто приготовились к какому-нибудь великому празднику, около борта парохода.

Но греков, греков набралось больше всего, больше даже, чем серых черкасских быков, что заполонили собою трюмы и середину палубы и которых мы везли из привольных зеленых степей Малороссии в гостинец сожженной солнцем Африке.

Греки одеваются удивительно пестро и удивительно тепло! Ярко расшитые цветные курточки неведомо зачем напялены в обтяжку одна на другую, сначала узкая, как фуфайка, с белыми широко вздутыми рукавами, поверх ее изящная безрукавка, еще сверху какая-то коротенькая накидочка… А внизу широчайшая, хотя и очень коротенькая, бабья юбка с неисчислимым количеством складок, перевязанная вместо пояса целою шалью. На ногах – плотные теплые ноговицы из шерсти выше колена, плотные башмаки… Красивые курчавые головы обмотаны бабьими платками, будто у московских торговок на базаре в морозный день…

Посмеиваются, удержаться не могут, наши простодушные бородачи, глядя с