Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

Чуть заметная полоска песков, еле приподнятая над уровнем моря, – и ничего более… Подумаешь, что это видишь тонкие очертания африканского берега на какой-нибудь громадной карте, а вовсе не живую Африку лицом к лицу.

Движения парохода перестали замечаться при стихшем ветре, при улегшемся волнении моря, и теперь всей нашей пестрой публике, безмолвно теснившейся на рубках и вдоль борта, казалось, что мы стоим на месте, а что низкий берег Африки плавно и быстро надвигается на нас…

Домов Александрии издали почти не видно за лесом корабельных мачт, наполняющих ее гавань. Только белая башня маяка да желтовато-белые четырехугольные выступы фортов ярко выделяются на окружающей их синеве неба и вод. Укрепления разбросаны и в стороне от Александрии по низкому берегу. Справа от города возвышает над морем свои характерные стены Ассре-Ниль, заброшенный загородный дворец хедивов, отбитый у них всемогущею пустынею и теперь похороненный в песках ее.

Этот низкий желтый берег с надвинувшимися на него песками показался мне настоящим берегом Африки, когда я увидел вдруг в первый раз, рядом с лесом мачт, целый лес финиковых пальм с букетами их высоко приподнятых громадных листьев.

До нынешнего дня я видел только пальмы Северной Италии, рощи Сан-Ремо и Вордигеры. Но это – пальмы-игрушки, пальмы-карлики, сравнительно с стройными колоссами африканских лесов.

Пальма и Африка также нераздельны в представлении, как Африка и песок, Африка и зной солнца и синее небо. Передо мною теперь были и залитое солнцем синее небо, и желтый песок, и неподвижные стволы пальм: ощущение настоящей Африки охватило меня, и я уверовал теперь как-то всем организмом, что действительно вступаю наконец в знойное царство хамитов.

* * *

Египтянин-лоцман на парусной шлюпке ловко и быстро проскочил нам навстречу сквозь чащу кораблей и пароходов.

Хотя глубина Средиземного моря даже под самым берегом Александрии не меньше шести сажен, но вход в Александрийскую гавань у моряков считается опасным, так что самый опытный шкипер не войдет в нее ночью, а переждет на якоре. В «свежую погоду», как моряки называют то, что у нас зовется бурею, – корабли тоже избегают входить в пристани Александрии. Виною этому гряды подводных камней, загораживающих вход. Конечно, их нетрудно было бы взорвать порохом. Но осторожные хозяева Египта рассчитывают, что слишком свободный вход чужих броненосцев в их знаменитый город во многих случаях был бы не особенно желателен для них.

Вот мы минуем мол из грубо наваленных друг на друга камней, что отрезает далеко выдающимся волнорезом темно-синюю зыбь открытого моря от тихой водной скатерти Александрийского порта.

Гавань Александрии. Корабли на стоянке в доке

Теперь Александрия вся перед нами, как на развернутой картинке. И маяк, и характерная колонна Помпея, и роскошный дворец Рас-эль-Тин среди своих садов и террас, спрятавшийся за береговые форты.

Набережная франкского квартала, хотя и загораживаемая лесом мачт, хотя еще хранящая на себе явные следы недавнего разрушения английскими бомбами, живописным полукольцом своих белых домов охватывает задний план просторного голубого бассейна, в котором черно-красные могучие корпуса пароходов стоят рядами, притянутые цепью к плавучим бочкам, будто лошади на коновязях какой-нибудь гигантской конюшни. Тут и громадные океанийцы, перебежавшие из Америки и Азии и только что выкинувшие на берег целые населения, тут и все флаги неутомимой, вечно соперничающей Европы.

Теперь, помимо лоцмана, на нас кидаются со всех сторон ялики, шлюпки, баркасы.

Обезьяна в красной феске, опрокинутой на затылок, с красною надписью на груди, видно чуть не за версту – «Police» – маневрирует, однако, с очень внушительным видом вокруг нашего парохода, испускающего свои последние отрывочные крики, и не дозволяет никому приблизиться к нам, пока на нашей палубе не появятся чиновники таможни и карантина. Пока капитан и матросы поглощены обычною работою закидыванья якоря и подтаскиванья парохода к «своей» бочке, всякие начальства, наши и туземные, агенты Общества русского пароходства, чиновники консульства, египетские таможенные с восточною бесцеремонностью прочищают себе путь через осадившую нас флотилию лодок на своих щегольских яликах, убранных коврами, под сенью национальных флагов.

Но я весь глазами и ушами потонул в этой оригинальной толпе, шумно колыхавшейся на своих маленьких лодочках там внизу, под вздутым боком нашего огромного парохода.

– Беларапы-то, беларапы! Гляньте-ка сюда, Фаддей Сидорыч!.. – вдруг раздался среди непривычных и непонятных гортанных звуков чужеземщины радостно-изумленный голос родной калужской бороды.

Все наши мужички-богомольцы сбились к борту парохода и обратились в одну бесконечно недоумевающую и бесконечно довольную улыбку, созерцая со своей степенной и хозяйственной точки зрения всю эту кишащую и кричащую египетскую дрянь, босоногую, полуголую, с обезьяньими лицами, в долгополых бабьих балахонах, с бабьими платками, намотанными на голову, будто для святочной потехи.

Весело было и мне глядеть на эту яркую восточную пестроту, на это шумное и суетливое многолюдство встревоженного человеческого улья, в котором мы вдруг очутились после долгих дней однообразной и немой пустыни синих вод и синего неба.

Ярко раскрашенные красно-желтые, зеленые и белые лодочки, разноцветные флаги отелей и консульств, их выславших, разноцветные чалмы и одежда народа, в них набившегося, даже разноцветные лица этого народа, от обычного белого лица александрийского туземца до коричневого алжирца, до серо-пепельного араба, до черного негра, лоснящегося как только что вычищенный ваксой сапог, – все это придает необыкновенно оживленный и типический вид окружающей нас картине.

Вид порта Александрии. С картины В. Курдуана, 1868 г.

Посланцы многочисленных отелей протерлись на своих яликах вперед всех других и оглушают нас своими зазываниями: «Hôtel Abbat», «Hôtel du Canal», «Hôtel des Princes!» – вопят они грубым гортанным выговором, обращая воздушный h muet[25] французов в самое неподдельное русское «ха».

Но они не только надоедают вашему уху, они также назойливо мозолят и глаза, потому что у каждого из них вся грудь от плеча до плеча вышита теми же издалека кричащими надписями: «Hôtel Abbat», «Hôtel du Canal de Suez», «Hôtel d'orient» и т. д… Это не только живые, но и громко кричащие и отчаянно снующие всюду вывески гостиниц.

* * *

Вдруг все помутилось и смешалось в неизобразимый хаос… Африка бросилась на приступ нашего злополучного парохода, потому что чиновники таможни окончили свой досмотр, и «Police» отчалила на своем казенном ялике. Черные, коричневые и белые лица лезли друг через друга, по плечам, по головам, цеплялись за снасти, перекидывались прямо через борт парохода, чтобы обогнать тех, которые