Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

Когда Амру, полководец халифа Омара, взял приступом Александрию, он нашел еще в ней 4000 дворцов, 4000 бань, 400 мест для общественного увеселения и 12 000 садов. А это было далеко не такое цветущее для нее время, как при Птолемеях.

Знаменитая Александрийская библиотека, заключавшая в себе 700 000 томов драгоценных древних рукописей, помещалась большею частью при так называемом Музеуме – академии муз своего рода, всецело посвященной наукам и искусствам и составлявшей громадное отделение царских дворцов; в Музеуме этом, основанном Птолемеем Сотером, не только были устроены обширные залы, крытые галереи, сады, фонтаны, для бесед и прогулок обучавших здесь философов и их учеников, но и обеденные комнаты для них, и комнаты для отдыха, настоящая пританея мирным жрецам науки. Меньшая половина всесветной библиотеки помещалась в другом еще более славном святилище Александрии – Серапеуме, находившемся в западной части города. Этот храм Сераписа возвышался на одном из холмов Александрии, среди громадного мраморного пьедестала, сходившего ста ступенями во все четыре стороны. Внутри его стоял колоссальный идол бога Сераписа, а кругом шли колоннады для прогулок, украшенные лучшими произведениями греческой скульптуры, залы громадной библиотеки и разные другие принадлежавшие к нему учреждения. Величественная красота этого храма приравнивалась современниками только к римскому Капитолию.

Серапеум и Музеум унаследовали ту таинственную мудрость древних иерофантов Египта, которою славился некогда Гелиополис и которая воспитывала старых философов Греции. Тот же Серапеум стал последним очагом издыхавшего язычества, когда оно, в тесном союзе с эллинской философией, отчаянно боролось с нарождавшимся христианством, усиливаясь тонкою диалектикою ума одолеть всесильную религию любви и братства…

Целые школы славных ученых возникли и действовали в портиках Серапеума и Музеума, черпая знание из неистощимых книжных сокровищ, собранных здесь изо всех стран мира. Впоследствии эти школы побежденных философов язычества постепенно смешались с торжествующим учением христианства и придали ему тот полемически-философский и учено-догматический характер, которым отличались времена вселенских соборов.

Евклид и Эратосфен воспитались в библиотеке музея точно так же, как Ориген или Афанасий Великий…

Знаменитая Александрийская библиотека, в которой, по наивному выражению современников, «собраны были вместе души всех тех, кого люди почитали мудрыми», сожжена была два раза: сначала – при Юлии Цезаре, во время его войны с Клеопатрой, потом – при халифе Омаре; в первый раз погибло 400 000 томов, во второй – до 700 000, итого более миллиона книг!.. Летописцы уверяют, будто 4000 бань Александрии, топившиеся по повелению Амру книжными сокровищами великой библиотеки, едва могли сжечь все рукописи Музеума и Серапеума в течение 6 месяцев!

Во дворцах Птолемеев, при которых был устроен музей[29], находились также гробницы их и великого основателя города. Птолемей Лаго перенес в Александрию из Вавилона останки македонского завоевателя и положил его в золотой саркофаг, который впоследствии был похищен одним из его преемников и заменен хрустальным. Арабы долгое время поклонялись в Александрии гробу «великого царя и пророка Искандера», к которому стекались толпы из разных стран.

Но саркофаг этот, найденный французами в одной из мечетей Александрии и попавший потом в Британский музей Лондона, оказался с иероглифическими надписями одного из фараонов египетских, а вовсе не македонского царя.

На днях в Саиде, древнем Сидоне финикиян, найден мраморный саркофаг со скульптурным изображением битвы при Арбеллах и с мумией внутри. Он объявлен гробом Александра Македонского и перевезен теперь в Константинополь, куда уже направляются известные европейские археологи для расследования этой замечательной находки.

Очень может быть, что гроб основателя Александрии попал в Сидон во время постоянных усобиц между царями египетскими и сирийскими.

Канал Махмудия в Александрии вечером. С картины Л. Белли, 1868 г.

Во всяком случае, мы уже не могли поклониться праху великого завоевателя древности в основанном им славном городе… Удрученные могильными впечатлениями этого громадного исторического кладбища, в мусоре которого погребено столько славы народов и столько человеческого гения, мы спешили отдохнуть и глазами, и душой в той благодатной местности Александрии, где за прохладными водами канала Махмудие стелются ее сплошные сады, несомненные преемники 12 000 садов, когда-то найденных здесь победителями-арабами.

Русский человек, привыкший в начале своего апреля к таянию снегов, разливу вод, потопу грязи, не может не ощущать какой-то наивной младенческой радости, внезапно очутившись среди волшебной роскоши южной природы, уже кишащей в то время всякими цветами и плодами.

Мы катились в покойной коляске по прекрасным мостовым Александрии, вдоль канала Махмудия, этой жизненной артерии, питающей город водами Нила и всегда переполненной шумною жизнью людей и животных…

Уж и теперь в нем толпами купаются черномазые детишки и бесцеремонные египетские жены и девы, конечно, из простонародья. Они, кажется, чувствуют, как малопривлекательны они, как мало внимания обращает на их обезьяньи формы, к утешению их целомудрия, равнодушный глаз прохожих и проезжих. Большие египетские буйволы, просвечивающие своею голою розовою кожею сквозь едва заметную шерсть, совсем не похожие цветом на черных буйволов Европейского Юга, с большим философским спокойствием и с безмятежным наслаждением сибарита тоже принимают освежительную ванну нильских вод, забравшись в канал выше шеи и неподвижно высунув наружу свои раздутые храпки. Они не тревожатся даже шумом пробегающих мимо маленьких проворных пароходиков, полных пестрого народа, что снуют, словно водяные паучки, взад и вперед по гладкой поверхности канала.

И европейская толпа тут везде, или, вернее, разодетая по-европейски толпа, веселая, говорливая, щеголеватая; у всех довольный, здоровый и сытый вид. Должно быть, живется недурно в старом городе Птолемеев всем этим обафриканившимся французам и офранцузившимся азиатам.

День уже склонялся полегоньку к вечеру, и в остывающих, радостных лучах его какими-то кущами рая стелились вокруг нас, полные цветов и ароматов, чудные сады юга. Громадные деревья неведомого вида, неведомых названий сверкают из чащи густой зелени то яркими звездами, то пушистыми кистями и гроздьями своих изумительных цветов, и желто-золотых, и малиновых, как бархат, и кроваво-алых. Шелковицы стоят облитые спелыми ягодами, белыми, черными, красными, обсыпав ими на далеко кругом и зеленую траву. Кудрявые акации – все как невесты в подвенечном уборе, в душистом девственно-белом снегу.

Широколапые, плечистые, во все стороны изломанные уроды гигантского кактуса, все в колючих бородавках, с чудовищно-растопыренными пальцами, вздутые, как тыквы, расплющенные, как доски, ветвистые, как рога столетнего оленя, огораживают и защищают своим оригинальным, непроходимым забором, будто сказочные драконы в волшебном саду Черномора, всех этих сверкающих красавцев и красавиц растительного мира. А над этою сплошною областью цветов и зелени поднимаются высоко в самое