Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

а даже ослики феллаха – голубые. Хотя в Египте очень любят расписывать красками своих женщин и ослов, но это татуирование касается только некоторых, более эффектных местечек, – у женщины постоянно разрисованы зелеными черточками лоб, подбородок, ладони рук, у осликов их белесоватое брюшко и белесоватые ножки, тщательно для того подбритые, нередко красиво расписаны красными и синими чередующимися полосами. Но серо-голубая шерсть здешних осликов не имеет ничего искусственного: сама природа подобрала ее под тон общенародной одежды. Ослики эти очень милы: чистенькие, будто только сейчас вымыли их, кругленькие и ладные, как выточенные из кости игрушки.

Сколько их тут – ума помрачение! Как мух летом у нас в черноземной деревне. Потешно смотреть, как на самом хвосте этих крошечных тварей, величиной с теленочка, восседают огромные седобородые старики с важным и суровым взглядом, в своих широких мантиях и белых чалмах, едва не задевая земли сухопарыми босыми ногами. Иногда целые кавалькады этих деревенских патриархов, мирно беседующих друг с другом, проносятся мимо нас мелкою рысцой на этих проворных ушастых коньках, которые, кажется, вот-вот сейчас совсем выскочат из-под их ног.

Европейская цивилизация понемножку проникает, однако, и в эту ветхозаветную обстановку, и дождевые зонтики французских и английских фабрик, прикрывающие от невыносимо жаркого солнца, уже не редкость в руках какого-нибудь босоногого Авраама, восседающего на ослином хвосте.

Женщины феллахов, хотя и магометанки, не закрывают в деревнях своего лица. Эта целомудренная мода практикуется только в городах, где больше свободного времени для всяких глупостей. В деревне же столько работы, что не до купанья. Когда жнешь или молотишь, немыслима никакая чадра, да и в голову не приходит различать, где женщина, где мужчина. Общая работа в поте лица от зари до зари равняет полы и возрасты.

По дорогам идут и бегут много женщин, и все они с какою-нибудь ношею: у кого корзина, у кого узел, у кого громадные кувшины на голове, стоячие и лежачие, не то четырехугольные жестяные ящики для воды; у мужчин, наоборот, никогда ничего ни на голове, ни в руках, кроме длинных хворостин, которыми они погоняют своих осликов, а пожалуй, и своих черномазых дам.

Торговля на улице

Вероятно, весь этот люд спешил на базар в Даманхур или возвращался из Даманхура в Александрию, потому что в Даманхуре, где в первый раз останавливается курьерский поезд, мы нашли целую шумную ярмарку. Она вся сплошь была белая и голубая. Белые чалмы, голубые балахоны. Но зато физиономий – такое разнообразие и такая пестрота. Ослы запрудили площадь. Арабы ходят и бегают взад и вперед, кричат, болтают, хохочут, никто ничего не продает и не покупает, никто решительно ничего не делает и не собирается делать – понять невозможно, зачем, собственно, толкутся они все здесь с утра до вечера, эти бородатые дети?

В Даманхуре замечательная старинная мечеть характерного стиля. Но, к удивлению моему, тут и христианская церковь, большая и новая. Соседство космополитической Александрии дает себя знать даже в этом магометанском гнезде, своего рода столице богатого хлебного округа, в котором, впрочем, как и в других ближайших местностях, европейцы уже основали свои хлопчатобумажные фабрики.

Когда-то у Даманхура мамелюки совсем было захватили в плен первого консула Бонапарта. Приближенные знаменитого полководца горячо пеняли ему за его неблагоразумную отвагу, которая едва не погубила судьбу всей экспедиции.

«Свыше не суждено мне быть пленником мамелюков, – пророчески ответил Наполеон. – А вот пленником англичан – другое дело…»

* * *

Не доезжая Кафр-эз-Зайята, мы переехали наконец западный рукав Нила, Розеттский. Ширина этого маститого древнего старца, современника Нептуну и Нерею, здесь уже очень внушительна.

Буро-молочная густая масса вод прямым могучим столбом прорезает низкую равнину на всем пространстве, которое только видно глазу, и валит с неудержимым напором и быстротой туда вниз, в бездонные недра моря. Целая флотилия парусных судов прибилась к берегу в ожидании развода моста.

Громадный мост из чугунного кружева своего рода, кажущийся издали совсем воздушным, но несокрушимый даже для всесокрушающих вод Нила, переносит наш тяжелый поезд, как картонную тележку, над бездною реки…

Мост этот, построенный английскими инженерами и стоивший более четырех миллионов рублей, раздвигается посередине, искусно поворачиваясь на центральном устое своем, и дает с обеих сторон его свободный проход для самых больших речных кораблей.

Он построен на том самом месте, где Ахмед-паша, дядя нынешнего хедива, тогда еще наследник престола, утонул в волнах Нила вместе со своей коляской, разогнавшись ночью с берега на воображаемый паром, еще не успевший в эту минуту отчалить от противоположного берега.

* * *

Теперь мы въехали в настоящую Дельту Нила, в тот классический треугольник, напоминающий своею формою греческую букву дельту, который образуется двумя главными рукавами Нила, Розеттским с запада и Дамьеттским с востока.

Дельта производит самое радостное впечатление своим неистощимым обилием, своим зеленым простором. Везде букеты пальм, луга, поля, деревни. Только деревни эти, несмотря на свои мечети, не имеют строго мусульманской физиономии, может быть, потому, что почти нигде не видно характерных для мусульманского востока стройных и высоких минаретов. Уж не соседство ли еще более стройных и высоких пальм сделало их ненужными в пейзаже Египта?

Насколько завидно плодородие египетских полей и роскошь египетской растительности, настолько жалки египетские деревушки. Они часты, как муравьиные кочки, и тесны, как они. С непривычки их примешь не за жилища людей, а за норы кротов или бобров, сбитые в одно гнездо на каком-нибудь голом холмике. Бурые землянки, сложенные из земляного кирпича или слепленные прямо из глины, наполовину спрятанные в землю, обваленные таким же бурым навозом, бурьяном, кизяком, без всякого двора и хозяйства, без следа каких-нибудь заведений и земледельческих орудий, слепые, темные, полные грязи, смотрят безнадежно-уныло среди веселых полей. Хорошо еще, если из кучки этих жалких мазанок подымается высоко в небо живописная группа пальм, придающая какую-нибудь красоту и выразительность окрестному пейзажу.

Но в большей части этих цыганских поселений не видно ни одной зеленой былинки, ничего, кроме глины и навоза. Земляные домишки имеют, однако, все ту же обычную форму южного дома – это плоскокрыший куб почти без окон и дверей, который кое-где только разнообразится круглыми глиняными купольчиками, характерными для африканского и азиатского Востока.

Деревушки злополучных феллахов прилегли так низко к земле, что их видишь, только проезжая около. Они словно сами боятся показаться на свет Божий и, как робкие насекомые, стараются прятаться в темных щелях почвы. Логовища зверей, право, немногим уступают в удобстве, да уступают ли еще этим глиняным шалашам и землянкам.

А между тем в