Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

В 3 часа утра уже вас будит могучий, как рог неистового Роланда, потрясающий душу, как трубы левитов, сокрушившие стены Иерихонские, отчаянный рев проголодавшихся ослов, толпящихся на площади. Этих терпеливых и всем довольных тварей египтянин считает лишним баловать кормом, который и у него-то самого бывает не всякий день. А так как на вымощенной камнями площади не добудешь ни репейника, ни бурьяна, как в счастливом просторе полей, то понятно, что требованье «самана» на утреннюю порцию даже и со стороны этих ко всему привычных ушастых постников делается громче трубы архангела.

Поневоле тут не заспишься. Да, правду сказать, если здесь просыпать раннее утро, то не успеешь сделать ровно ничего. К 10 часам дня жар и пыль становятся уже очень неприятны, а к 12 не только люди, но и скот делаются совсем не способными к движению. Получить тогда солнечный удар не отбит ровно ничего. Вот и ухватываешься, волей-неволей, за спасительные ранние часы. К этому приспособилась и вся здешняя жизнь. Вскочишь, бывало, ни свет ни заря, собираясь куда-нибудь в далекую поездку, думаешь, по нашей русской привычке, как же это я весь дом буду вверх дном подымать, ни кофе, ни воды, ни сапог, наверное, не дозвонишься. Заглянул в коридор, а там уже и кофе несут, и воду, и сапоги, и все давно на ногах; только ты один, выходит, и заспался. Отворишь сейчас же стеклянную дверь на балкон, чтобы впустить свежий воздух в душную спальню, где ты целую ночь обливался потом, словно принимал теплую ванну, – смотришь, уже вся площадь народом кишит, уже в саду дети гуляют, а против отеля нашего давным-давно сидят на корточках, поджидая вас и других таких же неопытных туристов, широконосые, губастые фигуры босоногие, в белых чалмах на затылке. Они успели уже привести из соседних деревень заказанных вами с вечера лошадей или ослов и теперь отдыхают в косой тени высоких городских зданий.

С нашего балкона, из наших окон можно хоть фотографию снимать с этой постоянно восхищающей меня своею характерной живописностью, своею этнографическою пестротой, своею беспечною веселостью – босоногой египетской толпы.

Через эту центральную площадь Каира волна народа приливает и отливает по всем радиусам, типы и сцены сменяются с утра до вечера в таком неиссякающем обилии, что в глазах у вас начинает мерещиться.

Толпа и здесь голубая, как в Александрии, особенно женщины. Только здесь их голубые мантии еще в темно-синих полосках. Но величественных черных мантий тут зато гораздо больше. Это все свободные сыны пустынь, облегающих так тесно и близко кругом роскошную столицу хедивов. Бедуина вы узнаете сразу, и по одежде, и по походке. Он идет всегда прямо и гордо, сам большой и статный, с сухими и правильными чертами смуглого, как бронза, лица, со строгим до грозности взглядом, не зевая по сторонам, ничему не удивляясь, уверенной и легкой поступью, какою он привык ходить у себя в песках пустыни, поступью смелых хищников, льва и барса, которых он напоминает и неподвижно пристальным выражением своих суровых глаз.

Вид на старый Каир и Каирскую цитадель

Сухая и сильная нога его с какою-то царственною важностью, будто нога победителя, попирает камни этого презираемого им изнеженного приюта трусливых горожан. Его белая рубаха ниже колен, с широкими, как у рясы, рукавами, распахнута от жара на темно-красной груди, выпуклой, как медная броня. А черев плечо перекинута широкими живописными складками черная мантия из грубой овечьей шерсти с тою неподражаемою небрежною грацией, с какою умеет драпироваться только дикий наездник пустыни, с какою горец Кавказа набрасывает на свои плечи косматую бурку.

Черных эфиопских лиц тут тоже гораздо больше, чем в Александрии. Они тут всех оттенков, от буро-оливкового и серо-пепельного до густо-коричневого и черного, как китайская тушь, будто тщательно подобранная коллекция цветных шерстей.

Ведь сравнительно белый Египет составляет только ничтожный островок, окруженный со всех сторон сплошными морями черной расы, всеми этими нубийцами, абиссинцами, суданцами, так сказать, крошечный уголок громадного Африканского материка, уцелевший каким-то чудом от всепоглотившего его черного потопа.

Негров здесь, должно быть, особенно любят и особенно им доверяют, может быть за их бесконечную выносливость и безропотное послушание, может быть, за их доброту. На всяком шагу видишь негра то кучером на козлах, то нянькой у ребенка. И когда у такого черномазого в его черных обезьяньих лапах увидишь с изумлением какого-нибудь светлокудрого ангелочка – очевидно, европейского ребенка, то невольно поражаешься выражением самой трогательной нежности, с какою этот эфиоп оскаливает на младенца свои сверкающие белые зубы и белки своих глаз.

С непривычки мне все казалось, смотря в упор на эти глянцевитые, как американская сапожная кожа, негритянские физиономии, что их просто вымазали для потехи какою-нибудь удивительно блестящею ваксою и наполировали потом добрыми щетками. До такой степени глаз европейца пригляделся к своей белой коже, как к неизменному закону природы. Одна из многих иллюзий, которыми страдает человек, привыкший слишком долго мерить весь широкий свет на свой коротенький аршин!

По-видимому, однако, сами негры далеко не разделяют нашего взгляда на них как на черных муринов и человекообразных обезьян. Они здесь кокетничают и франтят, и делают глазки гораздо охотнее, чем любая белая раса, и, что мне показалось всего забавнее, чувствуют специальное пристрастие к белому, этому цвету невинности. Стало быть, им представляется, что их чернота еще недостаточно черна и что ее необходимо оживить, усилить сопоставлением белого фона. Выпустят туго накрахмаленные белые воротнички, разоденутся в белоснежные мантии и шествуют себе важно и чинно, со своими звериными ушами, с своими воловьими затылками, с своею курчавою и короткою шерстью овцы, будто бы им и в голову не приходит вся маскарадная потешность и их фигур, и их наряда.

Подлинный каирский туземец, если он не деревенский феллах, не бедуин пустыни, а обыкновенный горожанин, вечно шатающийся по базарам, вечно галдящий и зевающий на улицах, одевается даже и в жаркие дни апреля, вероятно, ради городских приличий, в многочисленные и вовсе не прохладные одежды. Под черной или темно-синей мантией какой-нибудь голубой балахон с широчайшими поповскими рукавами, конечно, распахнутый на груди, под балахоном очень коротенькая и очень тесная курточка с рукавами в обтяжку, и широкие, как море, на пятки падающие шаровары, спускающиеся чуть не прямо из-под мышек. Под курткой еще рубашка – как видите, изрядное количество шкурок, окутывающих одна другую, для такой бани, как Каир.

Когда египтянин разоблачается от всех своих «воскрылий», придающих ему такой торжественный и громоздкий