Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

Александрии мало интересного для туриста, так что на третий день мы уже решились двинуться по железной дороге в Каир. Не скоро можно было выбраться из лабиринта вод, среди которых гнездится африканская Венеция. Озеро Мареотис все время провожает нас справа, канал Махмудов слева. Мареотис огромно, как море, хотя уже давно вобралось в свои берега, и разлив не оставил на нем никаких следов. Местами не видишь противоположного берега и воображаешь себя на берегу настоящего моря… Удивительно странно и характерно для Египта это путешествие по железным рельсам, на огнедышащем железном коне, через необъятные равнины стоячих вод. Множество белых птиц, в которых без труда узнаешь классического египетского ибиса, хотя видишь его первый раз в жизни, – неподвижно, как мраморные изваянья древности, торчат среди такой же неподвижной голубой скатерти вод, едва оживленной кое-где зелеными пожелтевшими тростниками.

Низко, гладко и безлюдно везде в этом несколько унылом просторе болот. Ни один белый парус не веселит глаза и не разрезает дремлющей голубой поверхности ветхозаветного Мареотиса, что с безмолвным фатализмом сфинкса покорно созерцает теперь несущего нас на себе волшебного огнедышащего коня, управляемого дерзким гением XIX века, сам полный таинственных грез о своих давно исчезнувших фараонах. Но огнедышащий конь этот все неистовее, все дальше уносит нас на восток и вырывается наконец из мертвящих объятий сонного старца.

Страна древних египтян начинает мало-помалу расстилаться кругом нас со своими бесчисленными каналами, плотинками, оросительными колодцами и деревушками. Плоско, низко, однообразно и здесь на сухой земле, как и на стоячих водах Мареотиса… Но это однообразие кишит внутренним богатством. Эта прозаическая гладкая бурая почва – настоящее золото. Все это неистощимый тук нильских осадков, дающий по три жатвы в год, каждая в три раза обильнее нашей. И где ни копни – всюду вода. Поля изрезаны перепутанною сетью борозд, канавок, каналов, и всякая борозда и канавка полны воды, хотя в воздухе стоит густою тучею сухая пыль. Вдоль каналов насыпаны высокие плотины, разветвляющиеся и перекрещивающие друг друга. Они не заливаются наводнением Нила и служат тогда единственными путями сообщения. Из земли то и дело торчат огромные черные колеса, наполовину скрытые в колодцах. Они черпают в свою пустую внутренность воду колодца и выливают ее потом, поднявшись наверх, в подставленные колоды, из которых она распределяется по бороздам и канавкам целого поля.

Пара голых буйволов или серых быков ворочает скрипучий, кое-как сколоченный громоздкий привод, крутясь почти на одном месте. Если бы вместо этих патриархальных колодцев времен Моисея устроить что-нибудь легкое и удобное, выработанное современной механикой, то, конечно, один крошечный ослик мог бы вытягивать ту ничтожную тяжесть воды, над которой теперь до измора трудятся две здоровенных скотины.

На берегах Нила

Колеса и приводы этих полевых колодцев торчат по нескольку на каждом небольшом участке, будто ветряные мельницы в наших малороссийских слободах. Они постоянно в ходу, даже теперь, когда еще не наступили настоящие летние жары. Их скрип и грохот, тяжкое оханье их расслабевших деревянных суставов, всплески и шлепанье выливающихся ковшей долетают до нас даже издали, несмотря на шум поезда. Поля тут обработаны и засеяны тщательно, как огород. Ячмень и пшеница из золотых уже стали белыми, хотя всего еще апрель на дворе. Первая жатва во всем разгаре. На этой мягкой илистой почве хлеб не жнут и не косят, а «берут» прямо руками, как коноплю и замашку на наших жирно удобренных конопляниках. «Взятый» ячмень складывается в плоские кучки, не связываясь в копны, и вытаптывается на этом же месте волами и верблюдами. Это и есть египетская молотьба. Тут сеется, однако, не один хлеб: много клевера и разных других трав, много овощей. Вообще это не поле, а, скорее, громадный огород, поливаемый и обрабатываемой прямым трудом рук. Пашут тут на буйволах тяжелыми неповоротливыми плугами, какими, наверное, пахали еще при Сезострисе, так медленно и лениво, что пахота нашего хохла, приводящая в отчаяние хозяйственное сердце нетерпеливого и проворного москаля, показалась бы здесь необыкновенно энергичной и, пожалуй, даже суетливою.

На участках полей, с которых скошен клевер, и даже прямо на зеленой сеяной траве, пасутся целые стада буйволов и ослов, которым деваться некуда в этой сплошь засеянной равнине. Их не стережет никто, и они очень мало церемонятся с соседнею нивою. А между тем все поле кишит народом. Мужчины, женщины, дети – все за работой. Но никто из них, по-видимому, не намерен ломать ребер за этою работою и слишком торопиться ее окончанием. Там, где у нас на Руси стала бы одна добрая баба, тут возятся пять, шесть работниц. Дела не делают и от дела не бегают, как говорит наша мужицкая пословица. А по дорогам, так просто удивление, сколько праздного, куда-то и зачем-то спешащего люда. Все это, несомненно, простой деревенский народ, и день будний, и пора самая рабочая, а беготня в полях взад и вперед, как на базаре. Забываешь, что едешь сплошными полями, и кажется тебе, что ты все еще не выехал из бесконечной улицы города, кишащей досужей толпою. От Александрии до самого Каира тянется, не прерываясь, эта людная улица, полная говору, движения, пестроты. А еще мы представляем себе восточного человека таким величественно-неподвижным и сонливо-апатическим! Да, право, ни на одном парижском бульваре не увидишь такого искреннего и шумного оживления, как на любом базаре Каира или Александрии.

Каирская улица

Бегущая толпа занимала меня своею характерною живописностью. Она почти вся голубая. На полях тоже все голубое, ярко видное среди ярко-желтого поля. Целые ряды, целые толпы голубых балахонов на каждом шагу, и со всех сторон голубой цвет – цвет египетского рабочего, цвет бедняка-феллаха. Прохожие и особенно проезжие побогаче, почтеннее – те уже не в этом простонародном цвете. Солидный люд большею частью тут в черном, несмотря на летний жар, а уж особенно женщины. Ясно, что этот цвет приличия и достатка. Но впоследствии я убедился, что черный цвет, кроме того, самый удобный, если не единственно возможный при сильном блеске южного, невыносимо отражающегося от белой поверхности солнца; я понял, почему бедуины Ливийской пустыни носят черные мантии и черные повязки на голове, точно так же, как наш кавказец носит круглое лето свою черную бурку и папаху; понял, почему от времен библейских измаильтян до наших дней кочевник жаркого юга сохранил вместо обычных белых палаток свои «черные шатры Кидара».

* * *

Но что всего удивительнее, здесь не только феллах в голубом балахоне,