Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

Скверы, прогулки, аллеи деревьев – совсем как в Европе. Тут европейские театры, европейские отели, тут и роскошные палаццо местных богачей… «New-Hôtel», которая вместе с «Shepeard' Hotel» считается самою обширною, самою модною и самою дорогою гостиницею Каира и которая разбалована английскими фунтами стерлингов, как все любимые места посещения англичан, украшена магометанской луной везде, где только дает возможность ее великолепный мавританский фасад, гораздо более напоминающий дворец египетского хедива, чем заезжий двор европейцев.

Впрочем, тут целые сплошные улицы дворцов, один роскошнее и оригинальнее другого, все в балкончиках, террасах, мраморных лестницах, решетчатых «шахнишинах», все утонувшие, будто в корзинах цветов, в своих тропических садиках, цветниках, трельяжах, в тени пальм и бананов… Везде художественная резьба мраморов, везде волшебное деревянное кружево закрытых балкончиков и сквозных стен, которыми славится Африканский Восток, дивных узоров, дивного предания; гаремы, потопленные в цветущих и пахучих чащах тропической растительности, огороженные, как тюрьмы, высокими стенами, – толпы праздной, богато разряженной дворни у ворот, как у нас в старинное время крепостного барства, – негры в красном и в золоте, саисы в широких, как юбки, белых шароварах, напоминающих фустанеллу, в раззолоченных куртках, сановитые дворецкие в величественных мантиях…

Каср-эль-Нил – первый мост через Нил (ныне мост хедива Исмаила)

Дворец Шерифа-паши выделяется своим изяществом даже среди этого полчища дворцов. Опустевший дворец Араби-паши обширен, но прост.

Во дворце матери хедива – один большой двор за другим; их соединяет ряд разукрашенных мавританских ворот и восточных сеней с садиками и фонтанами.

Дворец самого хедива Каср-эль-Нил громаден, но не особенного вкуса. Мне гораздо более понравилась своим неподражаемым восточным стилем мечеть около дворца, с белым каменным куполом, разделанным резными каменными арабесками.

* * *

Вечер у нас оставался свободным, и хотелось подышать чистым воздухом, полюбоваться окрестностями города. В Каире приходится осматривать столько интересного, что нужно уметь распределить свое время с особенным искусством и не терять даром ни одного утра, ни одного вечера.

Мы выбрали на первый раз прогулку к развалинам Гелиополиса. Почти все прогулки приходится начинать с широкой и покойной улицы Эзбекии, сплошь осененной садами. Коляска наша, с арабскою мордою кучера на козлах, с другою такою же мордою драгомана рядом с ним, катилась как по ковру, открывая нам все новые и новые виды каирских улиц, каирской жизни… Вот мы проехали изящный фонтан хедивши, матери старого Исмаила, украшенный тремя полумесяцами, вокруг которого целый день не расходится пестрая живописная толпа, и потом мимо массивных казарм Эз-Захира, мимо исторических развалин древней мечети Малек-Адель, славной матери славного Саладина, выезжаем на широкое шоссе Матарийской дороги… Ряды громадных акаций особой породы, называемой туземцами «леббех», идут как шпалеры расставленных войск, по обеим сторонам этой отлично поддерживаемой и как стрела прямой дороги.

Но, хотя на дворе еще только апрель, египетский жар успел уже засушить зелень этих гигантов; вся земля покрыта пожелтевшими листьями, длинные опустелые стручья акаций висят на деревьях, как черные завитые рога…

Мы переезжаем поперек железную дорогу в Суэц… Перед нами высится замок Абассия, со своею мрачною башнею, где злополучный Абасс-паша спасался от своих недовольных подданных, всегда окруженный войском, с надежными дромадерами наготове…

Кругом и теперь все казармы разных войск, и везде солдатское учение… Окрестность зато – один сплошной сад… Пальмы вдали целыми рощами… Но пальмы в окрестностях Каира совсем не красивы. Расчетливые хозяева обирают их, как только могут, снимают не только плоды, но и громадные листья, так что на каждом дереве остается один жалкий тощий вихор, потешно торчащий на верхушке… Из листьев пальмы туземцы делают метлы, из кожи, облегающей кисть плодов, мешки, а сами финики, конечно, едят и свежими, и сухими…

Мы переезжаем железную дорогу в Суэц. Вечер делается все прелестнее. Множество европейцев в щегольских шарабанах, ландо, тильбюри, кавалькады, верхами на прекрасных английских лошадях, обгоняют и встречают нас.

Вот и дворец хедива Куба, в который ведет широкая тенистая аллея. Это обычное пребывание гарема, поэтому и дворец, и сады его обнесены высокою каменною стеною…

Все это мелькает мимо нас: дворцы, развалины, рощи, как страницы альбома, спокойно перелистываемого на мягком кресле гостиной… Но при самом въезде в деревню Матария коляска наша остановилась. Драгоман молча слез с козел и с важным видом человека, готового показать нам нечто, несомненно интересное, пригласил нас выйти из экипажа. Вправо от дороги зеленел густой сад за каменной оградой с какими-то надписями на воротах…

– Что такое?

«Сикомор Мариам!..» То самое дерево, под которым отдыхало Святое Семейство во время бегства в Египет… – объяснил нам наш ученый толмач.

Это было действительно интересно, и мы вошли в садик, заплатив хозяину довольно порядочную плату.

У ворот сада кстати устроена и кофеенка, где можно выпить кружку пива или чашку арабского кофе… Хозяин наживает немало от многочисленных посетителей этого библейского дерева, которое находится в самой гуще его небольшого сада, полного уродливых кактусов и разных неведомых нам чудных деревьев, кишевших цветами…

Предания об этом священном дереве держатся еще с глубокой древности, и самые старинные паломники наши поклонялись ему во время своих странствований.

Конечно, теперь нет средств ни подтвердить, ни опровергнуть этой благочестивой легенды; но во всяком случае трудно представить себе, чтобы легенда эта возникла из ничего.

Дерево носит на себе следы несомненной тысячелетней древности… Теперь это уже собственно не дерево, а только живописные развалины дерева, настоящие мощи его. Они заключены, как в раку, в железную решетку, за которую, впрочем, впустили нас. Приземистый пень огромной толщины расселся и распахнул настежь свои дряхлые, темные недра. Коры не видно следа. Одна сплошная плетеница узлов и желваков, обратившихся от ветхости в какой-то черный трут, составляет тело этого маститого исторического пня… От него низко над землею расходятся в обе стороны, словно поваленные, ветвистые стволы, голые и крепкие, как металл. Они покрыты, будто обелиск, иероглифами, именами и надписями поклонников… Но на немногих верхних побегах их еще удивительным образом курчавятся сочные молодые листья… Необоримая ничем струя жизни пробилась даже сквозь этот омертвевший тысячелетний труп и через его иссохшие в уголь корни донесла из черной могилы на вольный воздух, на живительный свет солнца, плодотворные соки земли… Что касается до меня, то я без малейшего колебания уверовал в «Смоковницу Св. Девы», только взглянув на ее почтенный старческий образ, на эту бессильно распахнутую высохшую грудь ее и беспомощно простертые над землею окостеневшие руки.

Невдалеке