Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

люстры с подвешенными к ним яйцами страуса и резные высокие кафедры украшают внутренность храма; даже за престолом алтаря устроен из резного дерева балдахин над углублением – совершеннейший мираб мечети, если бы не висела в нем христианская икона. В довершение иллюзии еще и поп в чалме – чистейший магометанский имам.

Но хотя с первого взгляда древние коптские храмы и производят впечатление арабской мечети, однако при внимательном обзоре сейчас оказывается, что они сохраняют в себе все существенное устройство христианской церкви: алтарь отделен иконостасом с царскими и боковыми дверями, престол стоит посредине алтаря, на иконах те же святые, что и в других христианских храмах, Георгий Победоносец и Феодор Тирон, Петр и Павел, Креститель Иоанн.

Образа иконостаса всего в один ряд, без местных икон, писаны по золотому полю письмом глубочайшей древности. Староверы наши купили бы их на вес золота. Резьба с инкрустацией кипарисовых перегородок тоже удивительной работы и редкого узора. Громоздкие кресла для архиереев, кафедры и аналои той же замечательной резьбы и с такой же тонкой отделкой перламутром и слоновою костью.

С точки зрения археологической им цены нет. В высшей степени интересны и древние рукописные Евангелия коптов с иллюминованными миниатюрами.

Особенность их храмов в том, что они разделяются на несколько комнат решетчатыми перегородками с дверьми. В одних из этих комнат учат, в других крестят, хоронят.

Древнейшие христианские школы, по-видимому, постоянно были не только при церкви, но просто в церквах – обычай, который сохранился в еврейских синагогах, в мусульманских мечетях и в старых храмах коптов.

Может быть, отчасти вследствие этого житейского характера их, храмы эти отличаются нечистоплотностью, иногда возмущающею душу; несмотря на свои археологические сокровища, они смотрят ободранными и бедными, вследствие полного отсутствия даже в алтаре серебряных и золотых украшений; сплошная черная резьба под темными, пыльными сводами не производит особенно веселого впечатления.

* * *

Чернобородый красавец-поп с гневными глазами и громовым голосом случайно узнал от драгомана, что мы русские, и обрадовался этому открытию с порывистостью и искренностью настоящего восточного человека. Он даже знал несколько исковерканных русских слов и пытался объясниться с их помощью без содействия драгомана:

– Москов, грек, копт – три одна!.. – говорил он с ликующим взглядом, разом показывая нам и три пальца своей правой и один кулак левой рук. – Москов брат, грек брат, копт брат. Усе брат – а католик не брат!.. – сердито мотал он головой.

Внутри церкви аль-Муалляка в Старом Каире

Через драгомана высказал он нам много сочувственного и между прочим передал, что копты были глубоко тронуты милостью императора Александра II, пожаловавшего ихнему патриарху какую-то звезду.

«Емберор Искандер» не сходил у него с языка.

* * *

В Аль-Муалляка нужно идти еще более запутанным лабиринтом коридоров, лесенок, проулочков, двориков. Вы совсем теряетесь, где вы – в подвалах ли какого-нибудь древнего замка, в трещинах ли между скалами, или в каких-нибудь тесных закоулках старинного города. То над головой вашей висит арка с каким-нибудь рельефным изображением, драгоценным останком истории, то вы двигаетесь между сплошных глыб камня, среди мальчиков и ослов, то пробираетесь в таинственной темноте подземелий, мимо загадочных дверочек, источенных временем, грубо обитых истлевшим железом, со странными египетскими щеколдами и замками. Два ослика, кажется, не разъедутся в переулочке, по которому вы бредете и через который один древний дом без окон и без дверей упирает свои пустынные балкончики в такую же слепую стену противоположного дома. Старухи незнакомого и ужасного вида, мрачные, нелюдимые, все в желтых морщинах, раскрашенных зеленою краской, будто татуированные жены ирокезов, в черных траурных мантиях, стоят кое-где среди этих глухих переулков, у дверец своих домов, перешептываясь между собою, как макбетовские ведьмы. При нашем приближении они расползаются, словно перепуганные тараканы по своим темным и вонючим норам. А вон такие же мрачные фигуры зловещих черных птиц с таким же молчаливым вниманием торчат на плоских кровлях домов, как раз над нашей головой, – настоящие женщины Дагестана на утесах своих аулов. Тут действительно, как в дагестанском ауле, можно биться на каждом шагу и одному остановить целый отряд. Недаром этот монастырь-крепость унаследовал имя римской крепости.

* * *

По местным преданиям в стенах этой римской крепости пребывала некогда, в дни своего египетского бегства, Святая Дева. Христианская церковь осеняет теперь ее скромную пещеру. Это самая любопытная и самая древняя из всех коптских церквей Каира. Как и Абу-Сефи, она разделена на особые отделы решетчатыми перегородками с дверями и везде украшена черною кипарисовою резьбой с инкрустациями художественной работы; как и в других коптских церквах, резной иконостас ее писан по золоту фигурами самого младенческого рисунка, всякими карликами и головастыми уродами с названиями святых. Царские врата тоже черные, деревянные, со слоновою костью до самого верху, без солнца, без позолоты. В их колоннах драгоценный мрамор, похищенный в разрушенных знаменитых городах древности, а стены рядом с ними – безобразная известковая штукатурка, побеленная, будто в мужицкой избе.

В церкви этой три придела и много всяких закоулков. В одном из них темная узенькая лесенка спускает вас вниз, в подземные келии своего рода. Там ниша с мраморною доской, на которой выбит крест. Это – ложе Пресвятой Девы. В другом подобном же углублении – ложе Иосифа Обручника, а в третьем – мраморная колыбель Младенца Христа, которая служит теперь купелью для крещения коптских детей.

Пещеры этой маленькой лавры идут еще ярусом ниже, но там нет ничего интересного, и нам отсоветовали спускаться в эти душные опустевшие склепы.

Мы миновали множество черных проходов, ведущих неведомо куда, и выбрались, наконец, из этих настоящих катакомб первобытного христианства, на свежий воздух…

Последнею мы посетили церковь Св. Георгия наверху одной из бывших крепостных башен. В церкви этой был престольный праздник; толкотня, давка, шум были неизобразимы. Богато разряженные толпы дебелых горожанок и горожан, кажется, явились сюда, как на базар, – кричать, хохотать и болтать всякий вздор… Никто не слушал службы, все галдело, ходило, перекрикивалось друг с другом. Такого возмутительного неприличия невозможно увидеть ни в синагоге еврея, ни в мечети магометанина.

Правда, и завывание певчих было такое, что хоть уши затыкай и спасайся куда можешь. В притворе церкви бродячая шарманка для соблазна публики отжаривала какой-то вальс, и ее, конечно, слушали с большим вниманием, чем псалмы литургии, даже не подозревая всей непристойности ее пребывания здесь…

Зато вся церковь обвешана снаружи флагами и фонариками, а с высоты ее террас открывается такой чудный вид на развалины Вавилона, на Новый Каир и всю долину