Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

гор, утопающие в таинственных туманах азиатского берега. Косые белые паруса судов, будто крылья готовых подняться чаек, и быстро бегущие паучки-пароходы весело пестрят эту гигантскую чашу вод, глубоко налитую между пределами двух миров…

Мы долго впивались глазами во всю эту ширь и красоту чудной картины. Какая-то сладкая истома охватила нас, хотелось бы век свековать в этом уголке рая, под этим солнцем, над этим морем, среди этих чарующих островков… Нужно изумляться близорукости и неблагоразумию людей, которые получили от слепой судьбы все условия блаженной жизни на земле и не умеют понять, где искать и в чем найти это блаженство. Мы поняли теперь поэтов-монахов и мудрых житейских философов, патриархов и митрополитов Греции, которые издревле возлюбили эти тихие счастливые островки и избирали их местом своих молитв, своего отдыха, своей кончины… Вон там виден теперь, с нашей каменной осыпи, весь, как на ладони, гористый мыс острова Халки, с своим старинным монастырем, основанным еще Фотием, с своей знаменитой духовной академией, где один за одним кончали свое житие многочисленные вселенские патриархи Константинополя… Они и до сих пор удаляются на покой со своих бурных и непрочных престолов в эту райскую пустыньку…

Половина их, впрочем, и здесь кончала турецкой веревкой. В монастырях Халки почти столько же гробниц, сколько костей мучеников… В XVII столетии, например, в течение 35 лет, удушены и повешены здесь турками один за одним три вселенских патриарха.

Вообще трудно себе вообразить, да и поверить не хочется, как обильно улиты кровью христианских царей и христианских иерархов живописные камни этих поэтических островков!..

Они называются Принцевыми не без причины и уж вовсе не по той причине, что могут служить достойным пребыванием принцев…

Нет, это многовековая раззолоченная тюрьма принцев, обычное место ссылки, заточения, а часто и казни, всех членов византийского царского рода, которым по игре судьбы не оставалось места в дворцах Константинополя, сверженным цесарям, неудачным соперникам, опасным претендентам, овдовевшим царицам, сиротам царевичам…

В могилах Халки покоятся и наши русские кости.

Там содержались долгое время в 1829 г. наши военнопленные офицеры и солдаты. До 300 человек из них не выдержали тягостей турецкого плена и погребены внутри обширной ограды, у ворот Успенского монастыря, под тенью вековых сосен…

Над ними стоит гранитный памятник, сооруженный на жертвы уцелевших товарищей из плена.

* * *

Ночь мы провели на пароходе «Цесаревич», который завтра снимается в Александрию.

Долго за полночь стояли мы с капитаном на опустевшей рубке. Этот бравый рагузанец, изучавший свое дело в морской академии в Венеции, славянин по типу и духу, бился против австрийцев за восставшую Венецию под знаменем Даниила Манина и должен был покинуть австрийский флот. Истинный моряк и истинный хозяин корабля, он знает и любит море, как морская чайка.

Мы с ним стояли, тихо беседуя, а вокруг нас незримо вставала и охватывала нас своими фосфорическими струями волшебная лунная ночь.

Черные неподвижные громады пароходов, казавшиеся вдвое громаднее от неподвижно опрокинутых в темный омут черных отражений своих, заслоняют нам первый план. Целая куча египетских пароходов, только что пришедших из Александрии, сбилась сплошным черным островом вправо от нас, и только высоко вздернутые красные огни их круглых фонарей смотрят, как налитые кровью глаза, из черного леса перепутанных мачт, рей и веревок, характерно вырезающихся на освещенном небе.

Куда ни взглянешь, всюду неподвижно дремлют эти черные пароходы, будто сонные чудовища на страже. Поближе длинный изящный француз из Messagerie Maritime[16], дальше гигант-океаниец, приваливший из Индии целое английское население, а кругом, со всех сторон этого, чуть переливающего своею таинственною серебряною чешуей моря-озера, прилегли сверкающие мириадами огней и в то же время в упор облитые лунным светом гористые берега громадного Царьграда, и холмы Стамбула, и крутые скаты Перы, и жадно припавшие к морю тесные улицы Галаты, и убегающие бесконечною чередою дворцы и деревни Босфора и азиатский Скутари со своими многочисленными предместьями, а там, еще дальше, замыкая в один сплошной огненный венок все эти бесчисленные огни Азии и Европы, чуть видные скалы Принцевых островов.

Большой базар в Стамбуле

Один необъятный огненный город охватил кольцом, обступил торжественным многоярусным амфитеатром это кишащее огнем море-озеро, а над ним сияет в недостижимой высоте и опрокидывается трепещущую и искрящуюся бездною в его темные омуты, усыпанный частыми звездами, залитый ярким светом луны, еще более необъятный и еще более торжественный свод неба.

И все тихо струится, серебрится, мигает и сверкает, как в каком-то фантастическом сновидении, там, на высоком небе, и там, на далеких берегах, и здесь, во влажных недрах бездонной пучины.

И очарованный, смущенный, охваченный каким-то сладким головокружением забытья и дремоты, незаметно теряешь чувство действительности и уже не различаешь больше в этом хаосе мигающих огней, в этом кишении звездных мириад, где огни, где настоящие звезды, и куда смотреть тебе, вниз или вверх на усеянный, как божья риза алмазами, небесный купол.

XIII. Дарданеллы

Отъезд из Константинополя. – Дельфины, хозяева моря. – Остров Мармара и Мраморное море. – Дарданелльские крепости. – Курганы Трои.

Мы отходим из Константинополя в самый хороший час: жар солнца уже схлынул, и косые лучи его освещают волшебные декорации цареградских холмов слегка зардевшимся огнем.

Жизнь, движение, веселие на воде! Всюду и отовсюду реют пароходики, парусные шлюпки, каюки. Все эти многочисленные и многолюдные прибрежные города, которые называются общим именем Царьграда, сообщаются друг с другом, как Венеция по своим каналам.

Пароходы, распуская на-далеко по неподвижному воздуху черные хвосты дыма, проносятся на всех парах, то из С.-Стефано, то с Принцевых островов, то из Буюкдере, и втискиваются, пыхтя и ворча, в общую сумятицу гавани. К ним бросаются сломя голову целые шайки лодок и барок, как мелкие птицы навстречу залетевшему крупному хищнику. Бравый капитан Чингрия, мастак своего дела, ловко и смело выводит наш громадный пароход сквозь тесноту таких же громадных стоящих и двигающихся пароходов, сквозь живую кашу кишащих и снующих каюков.

Вдали, направо от носа, забелелся маяк С.-Стефано, и чудные амфитеатры Константинополя быстро и плавно стали отодвигаться назад. Не знаешь, на что смотреть: туда ли назад, на белые стрелы стамбульских минаретов, вырезающихся теперь частым лесом на своих ярко освещенных холмах, словно какое-то невероятное, убегающее из глаз сновидение, или вперед на чарующие перспективы ласкового голубого моря, чуть оттененного нежно-розовыми туманами азиатского берега.

Дельфины, эти гигантские ласточки моря, провожают нас своими радостными играми. Целыми вереницами перекатываются они рядом с пароходом, наперегонки с