Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

драгоман пошептался о чем-то с дервишем, стоявшим у двери, и провел нас боковою дверочкой в красиво убранную восьмиугольную залу с редкою колоннадою кругом… Помост колоннады отделяется решеткой от середины залы, и посетители-европейцы, и турки-богомольцы в одних чулках остаются за этими решетками, вокруг пустой круглой арены, где молятся дервиши. Ничто здесь не напоминает мечети. Ни михраба, ни кафедры, ни паникадил, никаких надписей и священных изображений, даже ни одного Корана. Зала совсем мирская и даже нисколько не восточная, украшенная лепною работою, сверкающая необыкновенною чистотой полов и стен. Публики уже набралось довольно, главным образом европейской, служба уже шла.

Дервиши сидели вразброс, кто где пришелся, по всему среднему кругу, поджав под себя босые ноги и опустив изнуренные головы…

Все они были в своих характерных высоких колпаках из верблюжьего войлока и в легких разноцветных мантиях, накинутых поверх зеленых курток и юбок…

Худенький и маленький шейх, с зеленым тюрбаном пророка вокруг рыжего колпака, стоял впереди, лицом к молящимся, на своем коврике из крашеной шкуры газели; он читал молитвы каким-то уныло-усталым, смиренно-кротким голосом, закрыв свои земные вежды и вперив духовные очи свои в кончики тощих ладоней, которые он держал перед своим лицом, словно открытую книгу, то и дело низко кланяясь молящимся. Заунывно и протяжно, словно сонные, отвечают ему изредка дервиши.

Они тоже закрыли глаза и бессильно поникают почти до колен своими бритыми головами на худых смуглых шеях, будто одолеваемые дремотой… Некоторые уже давно лежат ничком на земле, не шевелясь ни одним мускулом… Но вот на хорах передней колоннады дервиш затягивает песню… Незаметно присоединяется к нему еще более жалобная турецкая свирель и, переплетаясь с живым голосом, наполняет залу своими бесконечно извивающимися плачущими звуками…

Эти звуки ударяют, будто бы смычок по скрипке, по растроганным чертам неподвижно сидящих, ушедших в себя фигур с закрытыми глазами, и отдаются в них судорожными нервными вздрагиваньями…

Изредка к поющим завываниям жалейки начинают присоединяться там, наверху, глухие удары барабана…

Словно какою-то постороннею силою, помимо воли своей, поднимаются одна за другой все эти бессильные дремлющие фигуры и двигаются медленным церемонным шагом вокруг своей молельни. Теперь уж они без мантий; все зеленые с ног до головы, в зеленых куртках с длинными сползающими рукавами, в широчайших и длинных зеленых юбках и в своих полуаршинных колпаках сами кажутся бесконечно длинными…

Важно и плавно, будто тени, а не люди, скользят они неслышною поступью босых ног вслед за своим маленьким благочестивым шейхом, не поднимая глаз, неподвижно перекрестив на своих плечах распростертые руки, с изящною легкостью по очереди перепрыгивая через священный коврик шейха и каждый раз при этом оборачиваясь друг к другу с глубоким церемонным поклоном…

Танец дервишей ордена Мевлеви. Фото П. Себаха, Стамбул, 1870 г.

Три раза обошли они залу этой торжественной процессией, шейх отделился от них и стал опять на свой молитвенный коврик… Между тем наверху на хорах невидимая музыка и пенье разрастались все неудержимее… Уже много голосов с силою инструментов приняли в них участие…

Все быстрее и возбудительнее становился лихорадочный темп жалейки. Все громче и настойчивее, словно увлекаемый собственными звуками, стучал барабан, все торопливее, напряженнее и страстнее разливались поющие голоса… Они поднимались и вспучивались, как волна в бурю, и наконец разразились какою-то неистово жалобною, безумною, увлекательною, плясовою мелодией…

Постепенно и неудержимо, вместе с звуками, лившимися с хор, разрастались и учащались движения дервишей… Они уже не падают больше, громко стуча лбом о пол, при каждом ударе барабана…

Они текут теперь друг за другом, мимо стоящего шейха, и, отвесив ему глубочайший поклон, вдруг словно подхватываются каким-то всесильным вихрем, невидимо наполнившим молельню…

Сначала тихо, чуть заметно, потом сильнее и сильнее начинают они кружиться один за одним на кончиках ног… Сами собою распадаются постепенно скрещенные на плечах руки и будто роковою силою вытягиваются дальше и дальше, при каждом новом повороте, расстилаясь, наконец, во всю свою длину, как крылья летящей птицы… Вот уж вся зала полна этих быстро крутящихся живых волчков… Зеленые юбки поднимаются вверх от этого вихря и стелются широкими плоскими кругами, безостановочно мелькающими в глазах вокруг торопливо вертящихся ног…

Безумная круговая пляска наполняет собою все: пляшет музыка там, наверху, с своими барабанами и свирелями, пляшет все здесь в круглой молельне, и даже, кажется, у нас в головах и в глазах начинается та же заразительная нервная пляска…

Но это не пляска земного веселья, к какой привык человек, какая радует человека. Это пляска какой-то фанатической замогильной грезы, не видящей земли и людей, погруженной в истерический экстаз только о небе и о небесном…

Я с замираньем сердца, с глубоким психологическим любопытством всматривался в лица вертевшихся мимо меня дервишей. Всего сильнее поразили меня дервиши-юноши.

Один, худой, длинный, непомерного роста, трепетал как в лихорадке всеми своими нервными жилками и в неистовой быстроте своего круженья, казалось, разом хотел охватить всю залу в разгоряченные объятия своих далеко вытянутых громадных рук… Другой, совсем почти ребенок, с чуть пробившимся пухом над верхнею губою, со жгучими и томными глазами, далеко откинул назад свою красивую смуглую голову и двигался плавными изящными кругами в каком-то восторженном забытье, словно в упоении горделивого счастья, ему одному теперь зримого и ему одному доступного… Этот был, несомненно, не на земле, а на небе, среди журчащих фонтанов и гурий Магометова рая… Пот градом лил с его лица, и каждый мускул его дрожал как лист в этом страстном припадке минутного сомнамбулизма.

Только один старый дервиш, не скидавший ни мантии, ни обуви, не принимал участия в кружении, а двигался между этими бесшумно и безумно вертевшимися живыми волчками, не задевая ни одной вытянутой руки даже складкой своих одежд, степенно и чинно, изумительно рассчитывая свои шаги, будто он не шел, а плыл по скользкому полу, с растроганным плачущим выражением своего кроткого лица… По-видимому, и у него на душе, как в душе этих кружившихся фанатиков, стояло тоже яркое сладостное сновидение, заслонявшее от его глаз и нас всех, праздно глазевших на его молитвенные восторги, и все, что было теперь кругом него, живого и действительного… Три раза совершил свой медленный круг по молельне старый дервиш, и после каждых трех раз отдыхали и снова пускались в этот страстный религиозный вихорь обливавшиеся потом дервиши… Несколько старых дервишей, стоявших за колоннами, накинули наконец на дрожавших плясунов их верхние мантии, и пляска окончилась…

Маленький шейх растроганно поклонился порадевшим братьям сначала низко в пояс, потом в землю, и после