Непорочная вдова - Виктория Холт

— Да, Маргарита, — произнес отец. — Помнишь ли ты, что, когда тебе было тринадцать, ты был обручен с другой в доме епископа Солсберийского?

— Я хорошо это помню — был жаркий день. Люди приветствовали меня, когда я выехал на Флит-стрит!

— Да. — Тон Генриха был резок. — Мы прекрасно знаем, что люди приветствуют тебя, куда бы ты ни пошел. Катарина Арагонская сегодня уже не та партия, какой была в то время. Обстоятельства меняются. Теперь, когда ее мать умерла, положение ее отца уже не то, что прежде. Я не доверяю ее отцу. Я уверен, что, если бы свадьба состоялась, возникли бы трудности с получением остатка приданого. Иными словами, я не одобряю брак с Катариной.

— Нет, Сир. Я…

Король поднял руку.

— Мы не будем обсуждать твои желания, ибо в данный момент они не имеют значения.

Кровь прилила к лицу юного Генриха. Протест готов был сорваться с его губ; но тут он вспомнил, что перед ним отец; перед ним король. С королями не спорят. Он попытался подавить гнев. Рот его был сжат, а глаза полыхали синевой.

— Согласно тому, что было устроено в доме епископа Солсберийского год назад, когда тебе исполнится пятнадцать, ты должен жениться на Катарине. Это произойдет через год. Ныне я желаю, чтобы ты выразил формальный протест. Тебе надлежит встретиться здесь, во дворце, с архиепископом Уорэмом. Он ждет. Ты торжественно заявишь, что не имеешь желания вступать в брак с Катариной Арагонской.

— Но… — начал Генрих.

— Ты сделаешь так, как тебе велено, сын мой. Архиепископ ждет встречи с тобой.

Весь эгоизм в натуре принца восставал в протесте — не против брака с Катариной, но против того, как отец распоряжается тем, что он считал своим личным делом. Юный Генрих знал, что королевские браки обычно устраиваются другими, но он был не обычным принцем. Он был достаточно взрослым, чтобы иметь право голоса в собственных делах.

Если бы он по собственной воле решил не жениться на Катарине, все было бы прекрасно. Но приказ выступить с таким протестом оскорблял его самолюбие, которое было крайне чувствительным.

Отец раздраженно произнес:

— Вот что ты скажешь: «Помолвка была заключена в моем несовершеннолетии. Сам я в этом деле не участвовал. Я не ратифицирую ее, когда придет время, и посему она недействительна».

— Я бы хотел времени, чтобы обдумать это дело, — дерзко заявил Генрих.

— Довольно, — парировал отец. — Делай, как тебе велено. Ну же… повтори эти слова за мной.

Несколько секунд Генрих горящим взором смотрел в глаза отцу. Но он знал, что должен повиноваться. Он был всего лишь мальчиком, которому еще нет четырнадцати, а этот человек, чье лицо избороздили страдания, был королем. Он пробормотал слова, которые ему велели повторить.

— Еще раз, — сказал отец.

Это было унизительно. С какой стати? — спрашивал он себя. Затем хитрая мысль пришла ему в голову. Так будет не всегда. Однажды он станет королем, а человек, который сейчас повелевает им, превратится лишь в тлеющий труп. Какое значение имеют слова? Когда юный принц Генрих станет королем Генрихом, он поступит по-своему, и, если пожелает жениться на Катарине Арагонской, никто не откажет ему в этом желании.

Он угрюмо повторил слова.

— Идем, — сказал король. — Клянусь, Уорэм уже прибыл.

Так, в покоях на первом этаже Ричмондского дворца, юный Генрих повторил слова, ставшие его формальным протестом против брака с Катариной Арагонской.

«Слова», — думал Генрих, возвращаясь в свои покои. Он никогда не позволит нескольким словам встать между ним и тем, чего он хочет.

После этого он стал чаще думать о Катарине Арагонской. Он вспоминал ее такой, какой она была, когда он вел ее во дворец после свадебной церемонии.

Отец решил, что Катарина никогда не достанется ему, и все же отец сам хотел на ней жениться. Теперь Катарина была недосягаема. Она представляла собой вызов. Внезапно она стала весьма привлекательной — более, чем Маргарита, которая была так влюблена в собственного брата, что считала его самым красивым юношей на свете.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО ЭЛЬВИРЫ

Донья Эльвира вела очень секретное совещание со своим мужем, доном Педро Манрике. Она говорила быстро и тихо, ибо очень хотела, чтобы сказанное не достигло чужих ушей.

— Хуан уверен в этом, — говорила она. — Если эту встречу удастся устроить, это преподаст Фердинанду урок, в котором он нуждается.

Дон Педро был встревожен. Правда, его жена была женщиной, которая всегда добивалась своего; но внутренняя политика двора инфанты — это совсем иное дело, нежели политика Европы. Она стала увереннее, чем когда-либо, с тех пор как успешно устроила помолвку Иньиго и Марии де Рохас. Но дон Педро желал бы, чтобы она оставила интриги своему брату.

Великая цель Эльвиры состояла в том, чтобы принести власть семьям Манрике и Мануэль. Поэтому она собиралась твердо стоять за своего брата, дона Хуана Мануэля, который при дворе Брюсселя представлял кастильскую фракцию, целью которой было отстранить Фердинанда от власти и поддержать Филиппа.

— Он просит твоей помощи в этом деле? — спросил дон Педро.

Эльвира гордо кивнула.

— Почему бы и нет? Я занимаю важное положение здесь, в Англии. Я могу многое сделать.

— Что ты предлагаешь? Ты собираешься посоветоваться с Пуэблой?

— С этим маленьким глупцом? Разумеется, нет. Это дело я не доверю никому.

— Но как ты собираешься устроить встречу между Генрихом и Филиппом? И какова будет реакция Фердинанда, если это произойдет?

— Не думаю, что нам стоит беспокоиться о реакции Фердинанда. Фердинанд стареет. Он словно лев, у которого вырвали зубы. Теперь он понимает, что многим был обязан Изабелле. Ему предстоит осознать, что даже большим, чем он подозревает. Дни Фердинанда как влиятельной силы в Европе сочтены. Как только я устрою эту встречу…

— Эльвира, поберегись.

— О, ты глупец, Педро. Ты слишком робок. Если бы это зависело от тебя, Иньиго все еще искал бы невесту.

— Все, о чем я прошу, — действуй осмотрительно.

— Разве ты не можешь доверить мне это?

— Ты умна, Эльвира; ты проницательна. Но это опасная политика. Скажи мне, что ты предлагаешь сделать.

Она посмотрела на него с презрительной улыбкой, сделала вид, что хочет сказать, а затем умолкла.

— Нет, — промолвила она, — думаю, я расскажу тебе потом. Ты слишком робок,