Под крылом чёрного ворона - Иван Валентинович Цуприков

молча. Говорить с Чижом не хотелось, вернее, пытаться заставить его раскрыть все карты. Михаил чувствовал, что Володя к этому разговору еще не готов, а значит, торопиться не стоит, все впереди.

– А где находился, когда я спал?

– Да дальше пошел зарубки делать.

– А я-то их и не слышал.

– А зачем делать это громко? – остановился Чиж и показал рукой на одну из сосен. – Кора тонкая, видишь? Ножом легонько полоснешь по коре, для того чтобы немножко содрать ее, и все, и дереву нетрудно будет ее потом закрыть смолой, чтобы срослась.

И только теперь он приметил глазом эту полосу на сосне, шириной не больше одного-двух сантиметров.

И туда увел, ткнул рукой в обратную сторону:

– Назад, к тому мосту из трех сосен? А нам, получается, нужно идти совсем в другую сторону.

Михаил еле нагнал товарища.

– Вов, не торопись так, а то…

Но Чиж в ответ ничего не сказал, шел быстро. Через какое-то время резко остановился и поднял палец, мол, замри. И прислушивается. Михаил тоже.

– Мишка нас пасет, – прошептал Чиж.

– Какой?

– Хозяин здешний, косолапый. Да не один. – И снова приподнял руку. – Это хорошо. – И посмотрев на Михаила, улыбнулся: – Значит, «хвоста» за тобой нет.

– А я патронов с пулями не помню, взял с собой или нет, – остановился Михаил. – Нет-нет, взял, взял. Точно взял! – И полез в рюкзак.

– Да не торопись! Они сытые, еды нынче в лесу много, так, ради любопытства нас провожают. Там, – махнул куда-то в сторону, – лося задрали больного, так что долго за нами не пойдут, а то росомаха разворует припасенное ими мясо.

– У-у, и здесь у медведей нет покоя.

– Ладно, пора и пугнуть косолапых, а то, глядишь, еще и приставать начнут, – усмехнулся Чиж и, сорвав пучок ягеля, разложил его на толстом без коры сосновом бревне. Присыпал на мох соломки из целлофанового кулька и поджег ягель.

Дымок по запаху был несколько необычным, кисловатым, с привкусом горелой пластмассы. Легкий сквознячок подхватил белое дымное покрывало и стал распылять его в воздухе. Сверху Чиж приложил еще немножко мха и, прищурившись, смотрел куда-то вдаль.

– А как ты их учуял?

– С мое походишь на медведя, поймешь.

– Так ты с девяти лет охотишься, Володь?

– На медведя – нет, с двенадцати, но добыл своего первого в восемнадцать лет. В нашем роду так положено. Честно говоря, ножки тряслись. Дед был медвежатник заядлый, двадцать одного добыл.

– Всего-то?

Чиж нахмурился и посмотрел на Михаила:

– Иди-ка добудь. Он здесь, рядом.

– Ну а я-то при чем здесь? Для меня медведь, как человек, рука на него не поднимется.

– И правильно. А для меня встреча с ним – это испытание.

«Да уж, комплекс Наполеона, – подумал Михаил. – Я человек большой, только маленький. Ну ладно, недавно ты хвастался, что добыл двадцать девять медведей, а сегодня сколько?»

Но Чижу было не до хвастовства. Из фляги он затушил костер.

– Теперь они здесь и останутся. Пошли.

Что он этим хотел сказать, Михаил расспрашивать не стал, а, поправив на плече рюкзак, добавил шагу, чтобы не отставать от Чижа.

Шли быстро, Михаил вечно отставал от этого невысокого худощавого человека, у которого ноги, как колеса, крутились в высокой траве. На нее Михаил только сейчас обратил внимание, оглянулся назад и понял, что уже идут не по ягельному покрывалу, а по травяному. Да и березки стали попадаться все чаще и чаще, а с ними и кедр с елью.

Земля стала мягче, кроссовки все глубже и глубже стали проваливаться в сухой торф.

– Не бойся, здесь болота нет, – сказал Чиж и остановился у родничка. Он еле-еле «теплился» в небольшой, но глубокой лужице. Чиж зачерпнул из него воды и понюхал ее.

– Только не пей, вода застойная. – И протянул ладонь Михаилу.

– Фу-у, – скривился Михаил.

– Поверхностная вода, даже животные ее обходят. – И отступил от родника, ерзая ногами по заросшей вокруг лужицы траве.

– И следа нет.

– А я о чем! – вздохнул Чиж. – Ладно. Осталось уже совсем немного идти. Там место есть хорошее. На дереве спал?

– Нет, ни разу, – смутился Михаил.

– Только не бойся, там лабаз широкий.

– На медведя здесь охотишься?

– Да, иногда, оладь ему в душу, по осени, когда жир перед зимой он нагуливает. Там ягоды нет, а вот дягиля с борщевиком уйма. Вот и уплетает их медведь вместе с корешками, оладь ему в душу. Ты бы слышал его чмоканье с хрустом.

Сосны почти не стало, вместо нее ель – огромная, раскидистая. Ее нижние ветви покрыты мхом, свисающим своими рванными копнами до земли. А береза здесь тонкоствольная, хоть и высокая, а вот посмотришь на ее ствол – дряхлая старуха, покрытая болячками грибными, лезущими по ее ломанному стволу до самого верху.

«Хм, – подумал Михаил, – а ты, Чиж, как всегда, хитер. Ну, добудешь медведя, а как его доставишь до дороги? Или сюда прибыл на своей «Ниве»? Интересно девки пляшут, как говаривал тесть. Ну, посмотрим…»

3

Весь пол лабаза был сделан из еловых веток, свежих, пахнущих. Рядом с консервной банкой тушеной говядины лежали бутерброды с салом, нарезанным небольшими прямоугольными кусочками. И рука, словно растерявшись, не зная, за что ухватиться, за ложку или бутерброд, все же остановилась на последнем, выискивая, где самый большой шмат сала.

Первый кусок откушенного бутерброда Михаил толком и не прожевал, чтобы насладиться его вкусом. Второй, третий – и уже ничего не осталось от хлеба с салом. Хорошенько все прожевав и проглотив, сует в рот следующий кусок бутерброда, он на толстой корочке хорошо пропеченного хлеба и громко хрустит во рту. Корочку отсоединил от сала и, плотно ужав хлебную массу, зачерпнул ею, как ложкой, из консервной банки юшки. Какая вкуснотища!

Чиж сует Михаилу ложку, но тому не до нее, лучше корки хлебной ложки нет.

Вот и все, насытился. Упершись спиной в дерево и вывалив наружу живот, Михаил расслабился, прикрыв глаза. В желудке что-то бурлит, в голове опьянение от чувства первой сытости, губы в жиру, и их сколько ни облизываешь, а привкус тушенки остается. Это, скорее всего, от жира, оставшегося на коже губ, лица и, естественно, рук. Михаил посмотрел на Чижа. Тот тоже, как и Михаил, находился в таком же положении и дремал. И правильно.

А лабаз сделан с умом, со всех сторон закрыт перилами, вернее, стенкой из тонких березовых веток. И скреплены они хорошо, если упираешься в них всем телом – выдерживают. Михаил поудобнее улегся и, открыв глаза, смотрел в небо. Его бирюза становится темнее и темнее, комары уже