Тайны земли. Археология России - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

великого воина, могучего героя, жестокого, храброго, прямодушного и светозарного. Как будто зубы дракона были брошены в распаханную землю – и проросли медно-бронзовыми людьми, цель жизни которых – бой, победа, смерть в бою.

Складывание и историческая деятельность воинских сообществ бронзового века (прообразов будущих отрядов викингов и княжеских дружин Древней Руси) хорошо известны на материале Греции и Ближнего Востока. Их образ жизни, их духовно-душевный мир явлен в «Илиаде» Гомера и в значительной мере прояснен в результате раскопок Микен, Тиринфа, Пилоса, Трои. Между тем вожди, подобные Ахиллу и Агамемнону, и дружины, подобные ахейским, делали свое кроваво-героическое дело не только в Греции, Троаде, Палестине, Египте, но и на окраинах сибирской тайги и на реках Северо-Восточной Европы. Первые сведения об этом были получены историками и археологами совершенно неожиданно. И вот ведь совпадение: открытие культуры древних воинов севера Евразии совершилось незадолго до начала Первой мировой войны в ходе военных учений.

В июне 1912 года роты 37-го пехотного Екатеринбургского полка одна за другой выступали из Нижнего Новгорода, отправляясь в полевые лагеря. Предстояли три месяца беготни, окапывания, стрельбы, марш-бросков и прочих неприятностей, которые обрушивает на голову людей военная служба. Учения проводились по берегам речки Сеймы, верстах в 40–45 к западу от Нижнего. На 23 июня рота штабс-капитана Конева получила задание: подготовить позиции и окопаться на вершине песчаного холма, что невдалеке от деревни Решетихи. Пришли на место; солдатики начали копать под бдительным присмотром унтеров. Командир роты прохаживался по краю холма, изредка покуривая папиросу и радуясь, что никому из старших офицеров не придет в голову в этот знойный день инспектировать землекопные работы. Послышался топот солдатских сапог о теплую землю. Подбежал младший унтер, бодро отдал честь:

– Вашбродь, разрешите…

– Что тебе, братец?

– Так что, вещицу нашли странную, как из железа, только зеленую. Вашбродь, соизвольте посмотреть: может, что ценное.

Штабс-капитан направился к линии окопов. Спрыгнул в траншею. В том месте, куда привел его унтер и где топтались в бездействии десятка полтора солдат, сухая песчаная стенка окопа обвалилась. В песке лежало что-то темное с металлическими узорами, по форме похожее на небольшой узкий топор с круглой проушиной. Офицер взял предмет в руки, повертел. Бронза была в отличном состоянии. Ее зеленый цвет неумолимо свидетельствовал о древности. От ее поверхности исходило загадочное матовое сияние.

Штабс-капитан с удовольствием закопал бы топор обратно и замял бы историю с находкой во избежание мороки, но кто-то из солдат притащил еще какую-то бронзяху. Потом нашли еще. А главное, кое-где в песчаном грунте стали попадаться позеленевшие человеческие кости. Дело закрутилось. Дошло до полковника, тот сообщил гражданским властям. Приехали какие-то господа из Нижнего, потом еще какие-то из Москвы. Было приказано вести раскопки могил древних людей силами роты штабс-капитана Конева под надзором интеллигентов из Нижегородской ученой архивной комиссии. Прибыл и представитель Московского исторического музея Василий Алексеевич Городцов, в недавнем прошлом – офицер, как и Конев, только не пехотинец, а артиллерист.

Именно Городцов первым оповестил научную общественность об открытии Сейминского могильника. Впрочем, сообщение, опубликованное им в 1914 году в «Отчетах Императорского российского исторического музея», не изобиловало подробностями: «Раскопана была значительная площадь, причем найдены были человеческие черепа и другие кости, бронзовые и каменные орудия, а также большое количество обломков глиняных сосудов. В числе бронзовых орудий оказались топоры, копья, кинжалы, ножи, одно шило и прочие. Каменные орудия были представлены также топорами, стрелами, точильными камнями»[75].

В то время, когда знатоки древностей могли ознакомиться с этим кратким известием, уже совершала свой кровавый ход Первая мировая война. В суматохе последующих событий затерялись многие материалы раскопок, проведенных на Сейме. Притом велись эти раскопки дилетантским образом, и можно сказать – по-армейски. Очевидцы рассказывали, что солдатам за каждую находку выдавалась чарка водки. Тут уж, конечно, было не до тщательной фиксации деталей. Кости, слои грунта, следы кострищ, фрагменты дерева и прочие неинтересные по части вознаграждения детали смело отбрасывались и уничтожались. Да и из вещей многое оказалось растаскано по карманам и, скорее всего, было обменяно на водку или самогон в ближайших селах. Кое-что удалось своевременно вернуть, но, конечно же, не все. Раскопками 1912–1914 годов сейминский памятник был почти полностью уничтожен.

В 1920-х годах его остатки вновь были исследованы, на сей раз профессионалами. Удалось установить лишь некоторые детали структуры могильника. В это же время были начаты раскопки под Пермью, на Каме, напротив устья Чусовой, на склоне Шустовой горы, возле деревни Турбино. Оттуда еще с 1891 года стали поступать случайные находки, вызвавшие интерес археологов. В 1924–1927 годах исследования на Шустовой горе вел археолог и востоковед Алексей Викторович Шмидт, про которого в студенческие годы говорили: «Мальчик Шмидт все знает». Не знал Шмидт того, что в 1933 году будет арестован и погибнет под следствием в 40-летнем возрасте. В 1934–1935 годах раскопки у деревни Турбино продолжил ученик Шмидта и Городцова Николай Афанасьевич Прокошев. Его тоже ждала немилостивая судьба: призванный в армию в начале Великой Отечественной войны, он погиб под Ленинградом в тяжких и безнадежных боях весны 1942 года.

Вещи, обнаруженные в Турбине, особенно бронзовые изделия, оказались очень близки сейминским. Родство двух памятников было окончательно установлено Отто Николаевичем Бадером, продолжившим в 1958–1960 годах исследование Турбинского комплекса и обобщившего ту информацию, которая осталась от Сейминского. Вслед за тем прекрасный набор бронз сейминско-турбинского типа был обнаружен в ходе раскопок Ростовкинского могильника на окраине Омска, которые вел Владимир Иванович Матющенко в 1966–1969 годах. Здесь тоже все началось со случайных находок. Ростовкинские мальчишки притащили в школу вещи, найденные ими в осыпи оврага близ деревни: два бронзовых наконечника копий, два ножа и топор-кельт. Следопыты не без радостного страха поведали, что на месте находок они видели человеческие кости. Обнаруженный могильник, в отличие от Турбинского, не был нарушен более поздними поселениями, поэтому за четыре сезона раскопок в Ростовке удалось проследить интересные особенности погребального обряда.

Комментируют специалисты:

«Могилы сооружались в виде подпрямоугольных ям глубиной от 0,1 до 0,7 м от поверхности, но в основном 0,3–0,5 м. Ориентированы, как правило, с востока на запад с небольшими отклонениями к югу или северу. Обряд захоронения: 1) трупоположение, иногда в сочетании с обрядом частичного трупосожжения; 2) трупосожжение на стороне; 3) захоронение без черепов; 4) захоронение черепа… Интересна и такая деталь погребального обряда, как приношение умершему предметов, оставленных на краю могильных ям или несколько в стороне от них. Зачастую эти вещи, как, например, литейные формы, намеренно расколоты или сломаны. В Ростовке в ряде случаев мы можем судить о погребальном ритуале, когда копья и кельты вонзались в дно, стенки или же край могильной ямы»