Полководец князь Воротынский - Владимир Георгиевич Нестеренко

он донес царю Иоанну, и тот направил ему в помощь своих людей с дьяком Ржевским. Осенью было снаряжено подвижное казачье войско, осаждена, взята и сожжена татаро-турецкая крепость Ислам-Кермен. Захваченные пушки атаман привез на остров, и разместил на крепостных стенах, сделав его неприступным.

Русский посол в Крыму князь Ф. Д. Загряжский доносил государю, что в адрес польского короля полетел град возмущений не только от крымского хана, но и от турецкого султана. Оба требовали опалы дерзкому князю. Напуганный Сигизмунд пытался отозвать Вишневецкого в Черкассы, но тот не подчинился, а бил челом Иоанну и просил взять его под свое крыло. Он писал через своего посланника, что не требует войска, а просит единственно чести именоваться россиянином, и запрет хана в Тавриде, как волка в логове. Государю была нужна прочная опора в пределах Дикого поля, и он осыпал милостями отважного князя после того, как в январе следующего года Девлет-Гирей со своей ордой целый месяц осаждал Хортицу, но был сам бит, потерял много людей, снял осаду и убрался восвояси.

Государь писал грамоту и даровал князю надел Белев, слал жалованье как служилому князю. Не раз молва о смелости и отваге Дмитрия Ивановича приходила в столицу, не раз промышлял он крымцев и грозил хану Девлет-Гирею с Днепра, был надежным форпостом в глубине Дикой степи.

«Измена ли это бегство?» – раздумывал дальше князь Михаил, сидя в походном возке, что катил его по тряской осенней дороге.

Тут трудно ответить на вопрос, сотканный из разношерстных вестей, нравов и обычаев, не зная их. Еще действовала древняя традиция, когда вассал со своей дружиной мог отказаться от службы своему государю, если тот нарушал заранее оговоренные условия. Это-то и произошло между Иоанном и Вишневецким. Пришлый князь целовал крест животворящий и клялся в верности государю в борьбе с татарами и турками, которые могли наплыть язвой на исконно русские земли, утраченные во времена монгольского нашествия. И теперь настала пора возвращать их. Это льстило Иоанну. Вишневецкий предлагал даже взять под русскую руку города Черкассы и Канев, но Иоанн не решился пойти на такой шаг, чтобы не обострять отношения с королем, поскольку разгоралась Ливонская война и крупные силы потребуются там. Вишневецкий же не бросал своих устремлений и продолжал промышлять крымцев и турок в Азове, ходил к Перекопу, грозил Кафе. В поддержку запорожского атамана, утвердившего Сечь, из Москвы Иоанн выслал к Днепру молодого воеводу Данилу Адашева, родного брата своего первостепенного вельможи, зачинателя многих славных дел в государстве. Построив легкие струги, Данила спустился к устью Днепра, пленил два турецких корабля и стал воевать крымские улусы. Вишневецкий в это время осаждал Азов, грозил улусам на побережье моря Азовского. В эти годы Таврида переживала не лучшие свои годы. Ханство сильно ослабело, неурожай, холод и голод косили людей. Хан заперся в Бахчисарае и трепетал, не мог выслать сильную орду для отражения русских, просил помощи у османов. Удобное было время с опорой на Хортицу и удалого казачьего атамана разгромить государю последнее татарское волчье логово. Утвердиться на острове, поставить на берегах Днепра и Дона крепости, подобно Свияжску на Волге, навсегда без большой крови вернуть под свою руку бывшие русские днепровские и тмутараканьские земли. Никто сильно не мешал. Король Сигизмунд через эти земли загородился бы от татарских набегов и ярма – богатых поминок[3], которые нагло требовал хан, изрядно потрошивших королевскую небогатую казну. Вместо этих решительных действий государь летом 1561 года, готовясь к осаде Полоцка, снял от Вишневецкого всех казаков и потребовал самому явиться в стольный град. Потерял чутье государь, или не решился воевать Крым из-за близости могущественной Османской Порты? Как бы то ни было, но охладел его интерес к Крыму, важней посчитал Ливонскую войну. Надо бы, ох как надо бы дать изначальную самостоятельность Вишневецкому и крепкую поддержку, держать столь славного волкодава у логова, государь же почти обескровил его. Вот и вызрела обида, убоялся опалы усердный к службе и славе воевода, зная о начавшихся лютых казнях московских? Гнев же Иоанна на атамана после его бегства понятен. С его уходом пропала надежда отторгнуть южный край у польской шляхты. Да беда – гневом, хоть и праведным, атамана назад не вернешь, земли днепровские, едва ли не в руках держа, уплыли. Просчитался государь с Вишневецким и опорой в Хортице на Днепре. Прошли бы годы, укрепился бы Вишневецкий с казаками с помощью государевой казны, отошел бы лакомый кусок к Руси. Оттуда и грозить татарам, покорить и снять многовековое напряжение, как снял его взятием Казани и Астрахани.

Сказывал Никита некоторые подробности скандала, донесенные до нас летописцем, что грозно насторожило Воротынского. Казаки «Михайло Кирилов да Ромашка Ворыпаев сказали, что князь Дмитрий Вишневецкой Государю изменил, отъехал с Поля Днепра в Литву к Польскому королю со всеми своими людьми». Выслушав гонцов, государь впал в гнев. Не остыл он и поныне. Своему посланнику Коблукову Иоанн велел говорить в Литве, если спросят про князя Вишневецкого: «Притек он к нашему государю, как собака, и утек, как собака, и нашему государю и земле не причинил он никакого убытка». Но тогда же царь приказал выведывать о Вишневецком: «Как приехал князь Дмитрий Вишневецкий на королевское имя, то король ему жалованье дал ли и живет при короле ли, и в какой версте держит его у себя король?..» Сигизмунд мудрее оказался, простил Вишневецкому прежний отступ, наделил его землями и в следующее лето беглый князь вернулся в Поднепровье с именем короля. Такой вестью Иоанн был зело уязвлен. Это-то не на шутку тревожило большого воеводу Воротынского: потерять прочную опору на Днепре!

Впереди Михаила Ивановича гнали экипаж сотника. Десять стрельцов шли вершниками, прокладывая безопасный путь через дремучие леса, в которых могли быть лихие разбойники. Торная дорога то стелилась через луга с зародами сена, то шла мимо зачерненной пашни, то тянулась вдоль полосы озимой, то опять ныряла в глухомань лесную. Клин журавлиный в поднебесье проплыл, прощально курлыча, пробуя крыло для дальнего перелета. Грачи чернели обильными пятнами на макушках деревьев, и солнце яркое уж не жжет, а словно гладит по щеке теплой рукой женки-княгини, ободряя его своей любовью. Да что там, мужается он, катит в кибитке, сзади опять ватага стрельцов царских. Только у государя стрельцы на лошадей посажены, остальные – всюду пешие. Время для раздумий достаточно, и князь Михаил, царский слуга, советник ближней думы, третий член Боярской думы мог пораскинуть умом, проверить себя, где не то сделал, что не так сказал.