Конец партии - Мария Самтенко

Илеана рассказывает: полторы сотни моряков с двух кораблей сейчас размещаются на трех шлюпках. Так получилось, что из магов воды в нашей шлюпке только я и тот рыжий, который был со мной в трюме. Но он, оказывается, выгорел и ни на что не годится.

— Поэтому я решила разбудить вас, Ольга, — спокойно объясняет императрица. — Вы как-то больше к этому привычны, что ли. Я имею в виду, к выгоранию.

Я даже не успеваю ничего прокомментировать, а Илеана уже раздает указания: высушить промокшую и уже заледеневшую одежду у тех моряков, которых выловили из потопленной шлюпки. Вот можно даже начиная с того, рядом с которым я сижу. Если он, конечно, еще не замерз насмерть, как двое товарищей — несмотря на все усилия единственного в шлюпке мага огня.

Разбираться некогда, и я тянусь к воде. Дар откликается неохотно, с явным усилием, вода словно шепчет: куда тебе после всех развлечений с тонущим кораблем, ну куда? Стискиваю зубы, мысленно отвечаю стихии: заткнись, мне надо! Я, может, первая из тех, кому надо! Все остальные пускай идут в порядке живой очереди, а мне нужно здесь и сейчас!

Вода, иди сюда! Выгорать будем завтра, а пока поработаем!

Под хищным, напряженным взглядом Илеаны Румынской я стягиваю рукавицы, молча беру ближайшего моряка за куртку и велю льду растаять. Вверх поднимается облачко пара — это испаряется влага. Он не горячий, просто теплый, но моряк все равно закусывает губы, чтобы не завопить от боли, когда застывшие конечности начинают отходить от тепла.

— Неплохо, — комментирует императрица. — Сушите, Ольга, а я скажу капитану, что наши дела еще не так отвратительны.

Она отворачивается и, согнувшись, пробирается куда-то на другую часть лодки. На нос, вроде бы, а я на корме.

Следующие полчаса я сушу полсотни моряков. Тех, кто побывал за бортом, видно сразу, но и к остальным я тоже не всякий случай подхожу. Стоит ли говорить, что под финал этого предприятия мне больше всего хочется свалиться обратно? Но нет, этого точно нельзя себе позволять — особенно после того, как на горизонте появляется еще один корабль.

Глава 23.2

Первые минуты я напряженно рассматриваю нового участника нашей игры в морской бой — но потом замечаю Андреевский флаг. Свои! Уже отсюда вижу, что он меньше, чем эсминцы из конвоя, да и вооружение будто скромнее — похоже, это сторожевой корабль, переделанный из какого-то гражданского судна.

У наших матросов на веслах открывается второе дыхание, но радоваться рано — сближающийся с нами корабль вдруг отворачивает и выставляет дымовую завесу. Выглядит это как большое, мутное, расползающееся в разные стороны облако.

— Мы не успели передать, что фрицы еще крутятся рядом, да? — шепчу я, поймав Илеану за локоть.

Вопрос, конечно, дурацкий — когда корабль тонет, поди разбери, будут ли нацисты сторожить шлюпки с выжившими моряками или уберутся восвояси, пустив предварительно пару торпед. Илеана не отвечает, только обжигает меня недовольным взглядом. Замолкаю, вцепившись в собственные рукавицы — а матросы снова хватаются за весла, пытаются уйти под защиту дымовой завесы.

Будут ли фрицы стрелять вслепую?

Затишье длится минут пятнадцать — и все это время мы идем на веслах вслед за сторожевым кораблем. Берег явно недалеко, мы почти добрались — а ведь бывали случаи, когда шлюпки неделями носило по Северному ледовитому океану!

Вот только миноносцы нацистов тоже не теряют время зря. Они ускоряют ход, появляются в зоне прямой видимости… а потом поднимается ветер.

Метеомаги!

Порывы ветра сносят туман, бросают по волнам шлюпку, а я цепляюсь за что могу, борясь с нахлынувший дурнотой. Илеана рядом шипит проклятия, но они, конечно, не успевают дойти до адресата, потому что миноносцы начинают стрелять по сторожевому кораблю.

Морские сражения редко когда длятся долго.

Шесть залпов, главный калибр, снаряды рвут тонкую стальную обшивку корабля. Пожар на корме, снаряды сносят дымовую трубу и мачты, Андреевский флаг падает вниз с перебитого флагштока. И кажется, что все, это гибель, но артиллеристы продолжают отстреливаться, выцеливая миноносцы из орудия на носу. Бесполезно и безнадежно — противник слишком далеко, калибр слишком мал.

Наша шлюпка отошла в сторону, но даже отсюда видно, что сторожевик обречен. Дым и огонь, вода и металл, и кровь… и бело-голубое полотнище Андреевского флага вдруг поднимается на палубе под вражеским огнем. Мелькает фигура моряка, флаг держат на руках, это отчаянное нежелание сдаваться противнику даже на краю гибели — но это последнее, что еще можно сделать.

Корабль погружается под воду, уцелевшая команда спускается в шлюпку, спешно отплывает, чтобы не затянуло… и снова оглушающий грохот, и столб воды фонтанов взлетает вверх.

Теперь миноносцы стреляют по шлюпкам!

— Ублюдки, — шепчу я. — Проклятые нацистские ублюдки!..

Они стреляют, и это страшнее, чем слышать взрывы, сидя в трюме тонущего корабля. И там я хотя бы была занята делом, а сейчас…

Сейчас я ничего не могу сделать.

Я ничего не могу сделать.

Я ничего… нет!

Вода откликается на мой беззвучный крик, поднимается гигантской стеной, несется к миноносцам нацистов… и опадает. Слишком далеко, сволочи! Знают, где бить, так, чтобы магу не дотянуться!

Тараном не добраться, но я устою им шторм! Черпаю воду, бросаю волной, и море трясет. Скорлупки миноносцев бросает на волнах. Попробуйте теперь выстрелить!

Да, они пробуют, но все мимо, мимо. Пытаются идти сюда, наперерез шлюпке, но вода ломает мачты, лед оставляет пробоины, и кажется, что еще чуть-чуть и…

Звук нового выстрела внезапно приходит с другой стороны.

Не сразу понимаю, что это ожили береговые батареи! Издалека, видимо, на предельном расстоянии, но этого оказывается достаточно, чтобы миноносцы начали спешно разворачиваться.

Фрицы уже не помышляют напасть. И это отлично, потому что теперь я, кажется, потратила все, что можно, до капли.

Во рту у меня вкус крови, и волны звенят в ушах. А дар… он больше не откликается, вообще. Но это я отмечаю лишь частью сознания — а все остальное занято тем, чтобы удержать в вертикальном положении собственное тело и не свалиться прямо сейчас. Ладно, свалиться, но только не за борт. В шлюпке оно еще ничего…

Просыпаюсь, когда меня куда-то переносят. Кажется, мы снова плывем, но уже не в шлюпке, а на большом корабле. Я лежу прямо на палубе, и рядом со мной, кто сидя, а кто лежа — выжившие матросы.

Ежась от холода, прислушиваюсь к голосам. Там что-то про сторожевой