Конец партии - Мария Самтенко

причине я не прошу Степанова добыть мне воды — не хочу пить на глазах у моряков. Тяжело раненых, особенно в живот, тут нет, так что воду всем вроде бы можно, но такие решения должен принимать врач.

Но он пока занят, из-за двери периодически появляется только замученная медсестра — неудивительно, если учесть, сколько народу сняли с трех потопленных кораблей.

Потом меня вызывают на осмотр. В тесном кабинете пахнет лекарствами, лампа светит прямо в глаза, и надо быстро раздеваться, чтобы не задерживать очередь.

— Ничего серьезного, — заключает молодой и тоже замотанный врач.

Ран нет, только пара синяков и ушибов — я даже не поняла, при каких обстоятельствах успела их приобрести — выгорание дара и переохлаждение. Из рекомендаций: покой, сон, теплое питье, повторный прием, если дар не начнет восстанавливаться за три дня. Но лучше не здесь, а у более узкого специалиста.

Рассеянно поблагодарив врача, я выхожу и нахожу в коридоре Степанова.

— Пойдемте в гостиницу, Оленька, она совсем рядом, — мягко говорит светлость, когда мы выходим из госпиталя. — Вам нужно поесть и выспаться, и еще я хочу подробно узнать, как вы добирались. Но это, конечно, не срочно, у нас будет немного свободного времени в Мурманске. Единственное, прямо сейчас мне бы очень хотелось узнать ваше частное мнение по арктическим конвоям. Не для себя. Илеану Румынскую тоже спросят, но, сами понимаете, здесь чем больше мнений, тем лучше.

Какая любопытная постановка вопроса! Светлость оглядывается, и, убедившись, что рядом с нами никого нет, осторожно поясняет: все рассчитывали, что первые несколько конвоев проскочат незамеченными, и никто не ждал таких больших потерь. Союзники по антигитлеровской коалиции подняли вопрос о том, чтобы все отменить, а Алексей Второй еще не составил свое мнение на этот счет. Он вообще склонен избегать поспешных решений, особенно в тех вопросах, которые касаются союзников или денег.

— Еще, Оленька, я услышал, что, когда нацисты напали, британское Адмиралтейство приказало конвою рассеяться, — осторожно говорит светлость. — Там, якобы, был приказ Дадли Паунда.

— Конечно! Мы были там как мишени. Но знаете, Михаил Александрович, мне не очень понравилось удирать от немцев по Северному морскому пути и смотреть, как они топят беззащитные корабли, но я считаю, что конвои нужны! Сейчас мы отменим этот путь поставки грузов потому, что опасно, но, простите, война — это не сладкий сон, где все танцуют и поют! Под этим предлогом можно вообще весь ленд-лиз отменить! В том числе и по остальным двум путям, забыла, каким! Да и потом, пока кригсмарине ловит конвои, они заняты и не могут действовать в других местах!

— Я понял, Оленька, — улыбается светлость. — Что ж, мне нужно чуть-чуть отойти от мысли, что вы могли погибнуть, и тогда я передам это Его величеству. А теперь идемте сюда, вот уже наша гостиница, и надеюсь, вы сможете отдохнуть.

Глава 24.2

Степанов приводит меня в гостиницу «Арктика», новенькую, тысяча девятьсот тридцать третьего года, что ли, постройки.

На вид она очень даже ничего: четыре этажа, швейцары, ковры, новая мебель, на первом этаже ресторан, буфет и даже парикмахерские, а в фойе — чучело бурого медведя. В номере все обшито деревом, новая мебель, и, самое главное, что есть ванна. Светлость упоминает, что воду, как он понял по рассказам местных, иногда отключают, потому что в последнее время немец очень активен в Заполярье, и иногда бомбардировки бывают успешными. Но сегодня мне повезло, и проблем с водой нет.

Пока я раздеваюсь, стаскивая свитер, теплые штаны и все остальное предназначенное для плаванья по Северному ледовитому океану добро, светлость спрашивает, когда я в прошлый раз ела.

— Вчера… или позавчера? — вспоминаю, что питье мне давали в шлюпке, а с едой как-то не сложилось. — В общем, это было первого марта, а какое сегодня?

— Третье марта, Оленька. Раз вы ели позавчера, мне придется поискать для вас какой-нибудь суп.

Степанов с улыбкой выходит из номера, и я едва успеваю крикнуть вслед, что это звучит как угроза.

Полтора часа в ванной, в горячей воде, потом выползаю, завернувшись в гостиничный халат, и лежа ем уху, которую притащил светлость. Потом теплый сладкий чай, и у меня уже не остается сил сопротивляться усталости. Последнее воспоминание прежде, чем провалиться в сон — светлость заворачивает меня в одеяло и тянется губами к виску.

— Отдыхайте, Оленька, — шепчет он.

Сплю я часов пятнадцать, не меньше. Просыпаюсь только для похода в уборную, но потом опять заползаю под одеяло.

Степанов то появляется, то исчезает, но даже если его нет, на столике рядом с постелью всегда обнаруживается вкусное питье и что-нибудь поесть. Правда, еда как-то не привлекает, зато пить хочется постоянно.

Окончательно просыпаюсь я в пятом часу дня. Степанов вернулся, лежит на соседней подушке с книгой в руках — уже не в гимнастерке, в обычной «домашней» сорочке и штанах не военного, гражданского покроя.

— Выспались, Оленька? — поднимает глаза светлость. — Как вы себя чувствуете?

— Более-менее, — я сонно целую его и сползаю с постели, чтобы добраться до ванной. — Вы как, закончили на сегодня? Мне показалось, вы куда-то уходили?

Выясняется, что да — светлость виделся с его величеством. Тот справлялся о моем здоровье и передавал приветы от Илеаны. Императрица в порядке, рожать до срока не собирается, а еще императорская чета на фоне всех событий помирилась и над возвратом компрометирующих пленок думает уже совместно. Единственное, про конвои пока неясно, но такие вещи и не решаются за один день. Но ничего, думаю, со временем все решится.

Вернувшись из ванны, я сажусь на постель рядом со Степановым:

— Что читаете?

— Рекс Стаут «Фер-де-ланс». Очень интересное убийство: маг по металлу вмонтировал в клюшку для гольфа устройство для метания отравленных дротиков. Вам бы понравилось.

— Не сомневаюсь.

Я ложусь рядом, устроившись головой на плече у Степанова. Пытаюсь рассмотреть, на каком он сейчас моменте, но светлость с улыбкой откладывает книгу, притягивает меня к себе и целует.

Первые прикосновения его прохладных губ кажутся сдержанными, почти целомудренными. Светлость даже не закрывает глаза, смотрит настороженно, словно переживает: не слишком рано? Все же в порядке? Не стоит ли дать мне еще отдохнуть?

Закрываю глаза, прижимаюсь к нему, отвечаю на поцелуй. Пальцы путаются в чужих коротких волосах, дыхание перехватывает, и хочется еще. Больше.

— Оленька, дорогая, — шепчет светлость,