Конец партии - Мария Самтенко

от самого начала эпопеи с АК, светлость участвует в процессе минимально. Да это уже почти не нужно — оказывается, что за год ко мне попривыкли и на заводах, и в кабинетах. После того, как среди гражданской и военной аристократии распространилась история про то, как я, рискуя жизнью, вытаскивала императрицу из лап ее предательского братца, меня перестали пытаться выставить из кабинета, а после успеха изделия Калашникова на фронте даже стали прислушиваться.

Сам Михаил Калашников, кстати, недавно писал — сейчас он оставил зону боевых действий и осел конструктором на одном из заводов. А я плотно работаю с создателем танка Т-34 Михаилом Кошкиным. Его завод эвакуируется из Харькова на Урал, а сам Кошкин тут, в Москве. Но как же тяжело с ним работать! Это решительный, смелый, инициативный, талантливый… и почти невыносимый в общении человек! После нескольких дней знакомства мне становится ясно, почему кто-то старается его продвигать, а кто-то, наоборот, задвигать. Впрочем, мне на Кошкине не жениться, пускай аристократы и шутят, что «Ольга Черкасская собирает себе гарем из Михаилов».

Дела на фронте эти два месяца идут с переменным успехом. Причем успех этот у Рейха, у нас, несмотря на все усилия, пока стадия «долго запрягаем». И еще японцы воюют со второго фронта, это тоже оттягивает силы.

В апреле, когда немцы продвигаются особенно активно, все, буквально все предлагают мне эвакуироваться на Урал. «Представьте, Ольга, немец рвется к Москве, а вы бегаете по городу с пузом и „калашом“!». Тьфу! Я, разумеется, посылаю доброхотов подальше, мотивируя это тем, что не хочу оставлять тут Степанова, которой занят в обороне столицы и точно никуда не уедет. К счастью, к маю фронт более-менее стабилизируется. Часть страны под немцем, но продвижение удалось замедлить.

Что еще? Славик, сестренки и директриса пансиона все это время тоже живут в Москве — светлость снял им квартиру недалеко от нас. Ладно Славик, ладно близняшки, но директрису пансиона мне никак не удается приучиться считать за родню. Но девочки ее любят и категорически отказываются разлучаться, так что приходится терпеть.

В начале мая до нас доходят новости о смерти Бориса Реметова.

Сначала к нам приходит покаянное письмо их тюрьмы: Славик, я разболелся, у меня за последние полгода нашли половину медицинского справочника, и ты, если что, прости. И ты, Ольга, прости, буквально, я стал убийцей потому, что так получилось, а не потому, что маньяк, психопат и негодяй.

Брат ходит мрачный, а я даже и решить-то ничего не успеваю, как приходит второе письмо, уже о смерти.

В медицинском заключении Реметова куча всякого хронического, и меня, если честно, совсем не тянет в этом копаться. Светлость как главный специалист по похоронам осторожно уточняет, не хочу ли я забрать тело из тюрьмы.

Забрать-то можно, но что делать дальше? С Москвой Реметова ничего не связывало. Мелькает мысль отвезти тело в Горячий Ключ, но там, во-первых, небезопасно из-за близости фрицев, и, во-вторых, я не так милосердна, чтобы стараться для убийцы моих родных.

Близняшки рыдают, а Славик мрачно сообщает, что его максимум — это съездить к дяде на могилку. Таскать туда-сюда его гроб он согласен только в том случае, если я вдруг решу повторить эпопею с мумией Райнера. Но тут уже Степанов хватается за голову и полусерьезно замечает, что труп Реметова в Британском музее не нужен.

В итоге Реметова хоронят на кладбище при тюрьме, а скромные, чисто символические поминки мы устраиваем тут.

В начале мая приходит еще одна новость: Василий, сын Николая Михайловича и Есении, отправился на фронт прямиком из тюрьмы. С такими сроками и за преступления такой тяжести, как у него, берут только в исключительных случаях, но Вася писал, что был офицером и не хочет отсиживаться в тюремной камере, и добился своего.

Я вспоминаю, что в моем времени тем, кто шел на фронт из тюрьмы, давали помилование. Светлость разъясняет, что здесь это работает по-другому: помилование получат те, кто вернется с государственными наградами, а остальным просто уменьшат срок — год на фронте пойдет в зачет как три года в тюрьме.

Про Василия, кстати, мы со светлостью узнаем из письма Есении. Написано оно, конечно же, в ее обычном духе. Буквально: «ну вот, теперь бедный Васенька, которому и так тяжело, вынужден идти на фронт и рисковать жизнью, а все из-за тебя, Михаил! Из-за тебя его посадили, из-за тебя он воюет, а ты в тылу на всем готовом сидишь!»

На то, что светлость сам воевал и был ранен, ей, конечно же, наплевать. Как и на то, что в Москве он не прохлаждается, а пашет как проклятый на нужны тыла и обороны. Понятие «выходные» давно забыто, домой Степанов приходит только поспать, а общаемся мы в основном у него на работе — без отрыва, так сказать, от производства.

Письмо Есении заканчивается привычным, в общем-то, требованием немедленно разыскать Васеньку на фронтах, всеми правдами и неправдами выдернуть из военной части и устроить в какое-нибудь безопасное место.

И да, нам пишут это из Штатов. Когда я пытаюсь узнать, как так вышло, выясняется, что Есения удрала из Мюнхена сразу, как только запахло жареным. С началом войны Алексей Второй разрешил всем опальным Романовым вернуться в страну, но приемная мать светлости выбрала Америку.

И вишенка на торте: задача Степанова — не просто вернуть Васеньку с фронта, но и переправить за океан, организовав перед этим помилование!

Глава 26.1

Письмо Есении мы читаем на работе у светлости. Он сидит в мрачном здании недалеко от Кремля: тесный маленький кабинет с заклеенными крест-накрест окнами, стопками документами на столе и в трех шкафах и с огромным сейфом в человеческий рост. Стены тонкие, мы стараемся разговаривать вполголоса, и это единственная причина, из-за которой я не вскакиваю, а просто тихо возмущаюсь:

— Очень мне интересно, чего это она про Василия Его величеству не напишет! Как вы, по ее мнению, должны все это проделать?

— Что вы, Оленька! Есения прекрасно знает, какой ответ на это последует. Уверяю вас, такие фокусы не прошли бы даже с его отцом. Уж на что Николай Второй был мягким, и великие князья при нем творили, что хотели, он считал, что мужчина, и, тем более, Романов, должен защищать страну. На фронте или в тылу, но явно не за границей!

— Вы хотели сказать: под маминой юбкой? Сейчас я сама ей отвечу!

— Может, не стоит? Она все-таки…