Конец партии - Мария Самтенко

Отступаю к стене, под лики икон — и снова накрывает холодной волной озноба: что-то не так.

Снова застываю, всматриваюсь, вслушиваюсь. Мысленно отсекаю далекий голос батюшки и близкую светскую болтовню… и ловлю еще один, совершенно неуместный здесь звук.

Тиканье часов!

Не надо быть Вангой, чтобы понять — где-то здесь бомба с часовым механизмом. Насмотрелась я на такие, когда мы с Иоганном Эльзером пытались взорвать Гитлера в пивном зале «Бюргербройкеллер», наслушалась! Правда, у Эльзера часы тикали совсем не так страшно и замогильно.

Но где же бомба? Куда ее дели? Засунули за икону? Ужасно хочется пойти на звук, но я давлю это желание — не хочу привлекать внимание. Мало ли, вдруг тут, в толпе, какой-нибудь смертник с даром, позволяющим устроить подрыв дистанционно. Вроде дара электричества у Степанова. Помню, мы с ним пытались такое проделать.

Степанов!

Может, ему удастся почувствовать бомбу?

Но сначала нужно как-то вывести людей, причем так, чтобы это не привлекло внимания. И поторопиться, потому что еще непонятно, на какое время установлен этот проклятый таймер. Может, бомба рванет через минуту?

Закусив губы, я начинаю пробираться к императору — но останавливаюсь в толпе. У него тут охрана, меня могут не пустить, мы же все-таки на мероприятии. А если завопить «здесь бомба!» получится еще хуже: люди побегут и начнется давка.

Секунда раздумий — и я возвращаюсь к Степанову.

Светлость стоит возле самого выхода: спокойный, сдержанный, с мягкой улыбкой на губах. Человек пришел на крестины с беременной женой, и ничего, как говорится, не предвещало.

Забавно: я даже не успеваю ничего сказать. Только взглянуть — и тихая радость на лице Степанова сменяется настороженностью.

— Оленька? Что случилось?

— Здесь бомба. Я услышала часовой механизм. Мы должны вывести людей, пока не рвануло.

Светлость ничего не отвечает, просто смотрит на меня. И я понимаю, что уже видела это выражение на его лице. Давным-давно, не то в Бирске, не то в Горячем Ключе, но точно после очередного покушения. Или перед, уже не помню.

И называлось оно: «как же они задолбали»!

Глава 27.2

Забавно, что светлость ни на секунду не сомневается в моих словах. Шепотом спрашивает подробности, и, услышав, что тиканье показалось мне жутковатым, кивает:

— Я понял. Думаю, взрывное устройство где-то в подвалах. Здесь, в храме, специфическая акустика из-за планировки. В основании двухэтажный подклет, говорят, он остался от старого храма, разрушенного в пятнадцатом веке. Там, внизу, гробница митрополита Алексея и еще… ох, Оленька, что-то я заговариваюсь. Я сейчас доберусь до Его величества и постараюсь предупредить его. Вы сможете выйти, отойти на безопасное расстояние и подождать?

Степанов заглядывает мне в лицо. Прямой, открытый взгляд, глаза прозрачные, как горная вода. А я отчетливо понимаю, что не смогу соврать даже ради того, чтобы успокоить любимого человека. Только не сейчас!

— Нет. Я иду с вами.

— Хорошо.

Светлость не спорит, чтобы не тратить время, но это «хорошо» звучит с выразительностью падающей гранитной плиты.

Не уверена, что смогу принести много пользы — тут из воды только святая. Но вдруг? Все равно это лучше, чем стоять «на безопасном расстоянии», смотреть и гадать — успеет ли светлость, или церковь обрушится, погребая под собой и Степанова, и императора с дочками, и маленького наследника?

Светлость быстро обнимает меня, прижимает к себе. Секунду мне кажется, что поцелует, но вместо этого он шепчет на ухо:

— Смотрите по сторонам, Оленька. Может, бомбист еще здесь и выдаст себя.

Киваю, и светлость берет меня за руку, чтобы провести через толпу недовольно оглядывающихся на нас дворян. Конечно! Как самим стоять и языками чесать, пользуясь тем, что все внимание приковано к церемонии, так это пожалуйста, а как кто-то другой, так сразу шиканье и недовольные взгляды!

Светлость вежливо улыбается тем, мимо кого мы вынуждены проходить. Диссонанс любезной улыбки и легкого раздражения в глазах Степанова без слов объясняет, почему мы редко общаемся с родовой имперской аристократией. Хотя его позиция мне и без того прекрасно известна: светлость уважает людей за личные заслуги, а не за принадлежность к роду. Если человек не работает и не находится на службе, в глазах Степанова его ценность не превышает ценности Никитушки Боровицкого.

Но это, конечно, не значит, что их не нужно спасать.

Когда я задаюсь вопросом, а не лучше ли было обойти толпу, как обходила я, оказывается, что светлость ведет меня не к императору, а, видимо, к кому-то из охранки. Очень худой человек в простом мундире, лет шестьдесят на вид, смутно знакомое лицо: аккуратная бородка и усы с проседью, высокий лоб, прямой нос, мешки под глазами, умные глаза. И в довершение картины: вокруг по метру пустого пространства, словно никто не желает стоять с этим человеком впритык.

На светлость это, конечно, не распространяется. Он подходит почти вплотную, тихо объясняет и, кивнув мне, снова ныряет в толпу.

— Бомба, — мрачно докладываю я этому самому начальнику неизвестно чего. — Я слышала тиканье часового механизма. Светлость считает, она в подвалах.

— Где? Покажите.

Киваю, веду за собой, дамы и кавалеры снова шушукаются, но тише. Мы отходим от общей толпы и оказываемся у стены, там, где святые строго смотрят с икон, а из-под пола доносится то самое, чуть различимое тиканье. И слышно оно только в определенном месте, если пройти дальше, уже ничего не разобрать.

Моему спутнику хватает секунды, чтобы понять — угроза реальна. Сухой, короткий кивок, на секунду опущенные веки, и он обращается ко мне — но не успевает что-то сказать, потому что голос священника вдруг стихает, а в толпе начинается шевеление. Люди расходятся в стороны, образуя живой коридор, и кто-то — мне плохо видно, но, кажется, это одна из дочек императора — проносит плачущего младенца. Вслед за ней люди начинают выходить из церкви — но медленно, так медленно, словно все еще понятия не имеют о грозящей им опасности.

Это, наверно, действительно так. Думаю, светлость добрался до императора и убедил его выкинуть пару часов церемонии. Теперь они пытаются вывести людей, делая вид, что все так и должно быть. Сначала — дети, потом — император… нет, я его вижу, он с охраной и священником идет последним. Почему? Чтобы не поднимать панику? И что-то светлости я не вижу. Куда он подевался?

— Не задерживайтесь, — слышу я. — Террорист может подорвать бомбу дистанционно.

Не буду.