Греция - Костас Уранис

Подняться в крепость Аварина побудило меня не желание найти клад, а попросту романтический настрой, сменившийся вскоре разочарованием, потому что нет ничего более утомительного, чем такой подъем. Гора, на которой стоит крепость, вся из камня, с множеством густых кустарников. Для подъема на вершину нет ни дороги, ни тропинки. Есть только какие-то места, протоптанные овцами и козами, которых проводят сюда пастись чабаны, однако они никогда не составляют прямой линии, а то и дело петляют, путаясь друг с другом, словно лабиринт, а нити Ариадны, которая вывела бы из этого лабиринта, нет. На каждом шагу вам предстоит самостоятельно прокладывать себе путь среди густых ветвей каменного дуба и прочих дикорастущих кустарников, разрывая на себе одежду и подвергаясь риску подвернуть ногу. Однако самое неприятное в таком пути – пауки, раскинувшие между ветвями свою паутину, а из-за своей огромной величины, они еще и отвратительны: мне случалось видеть пауков величиной с указательный палец. Их густая и прочная паутина шириной в метр и более липнет к рукам или к лицу, а ее скользкое вещество вызывает чувство жуткого омерзения. Вооружившись палками, мы медленно продвигались вперед, разрывая на каждом шагу отвратительную сеть паутины, и в то же время нужно было внимательно смотреть, куда ставить ногу, чтобы не упасть в расселины скалы, скрытые дикими травами.

Понадобилось полтора часа, чтобы подняться на триста метров от моря до крепости. К счастью, мы совершали подъем утром, так что не только не страдали от жары, но и ни разу не наступили на гадюку, хотя, как нам сказали, на этой дикой горе гадюки водятся в изобилии.

Когда мы добрались до подножья крепостных стен, чтобы достичь главных ворот, нам еще понадобилось преодолевать груды упавших каменных глыб. А там, пастухи, использовавшие крепость Аварина как загон для скота (sic transit!), добавили к завалам из обрушившихся стен, еще и охапки сухих веток, перегородив вход полностью: чтобы войти, нам пришлось разбирать их…

Внутри крепости нет ничего. Все окруженное стенами огромное пространство заполнено травой и кустарниками, которые наполовину скрывают обвалившиеся стены и разбросанные тесаные камни.

Среди развалин здесь обитает множество пауков, а продвигаться дальше мы боялись, чтобы не увидеть у себя под ногами гадюку, поскольку солнце уже поднялось высоко в небо и стало припекать траву и развалины. К счастью, кольцо стен сохранилось почти полностью и, идя вдоль него, мы смогли увидеть то, что сохранилось от крепости.

Однако то, что привлекает внимание прежде всего, так это вид, открывающийся с бойниц и с крайних башен крепости. Это вид восхитительной безмятежности и светлой бескрайности. С несокрушимой дозорной башни взгляд охватывает крутое берега острова Сфактерии, спящую бухту Наварина, блестящие стоячие воды рыбных садков, зеленые сады Пилосской равнины, волнистую цепь холмов и гор и, наконец, золотящееся на солнце безбрежное безмятежное море. Огромная совершенная тишина царит в этой каменной пустыне. Возникает чувство, будто ты пребываешь вне времени, среди чего-то сказочного и настолько мертвого, что даже легчайший шелест листвы или шорох пресмыкающегося захватывает врасплох, вызывая содрогание. Когда камень срывается вниз у вас из-под ног, эхо от шума его падения доносится до самых глубин души… Я смотрю вглубь пустой бухты на маленький белый городок Пилос. Расстояние до него не более получаса езды на лодке, однако кажется, будто он находится столь же далеко от крепости, как и сама жизнь. Здесь наверху вы чувствуете себя совершенно забытым – забытым временем. Склонившись вниз от бойниц, я вижу, как стена ниспадает отвесно к скалам, бросающим свою тень на море, вижу и само море у себя под ногами так низко, что, глядя на него, испытываю головокружение. Я думаю о суровых несгибаемых воителях, наемниках и искателях приключений, с огромными копьями, в стальных кольчугах, которые проходили здесь у бойниц, глядя на паруса на море. В это мгновение они кажутся мне ближе, чем нынешние жители Пилоса, которые сидят за столиками в кафе в тени больших деревьев на площади и рассуждают о политике: кажется, будто какая-то часть их души до сих пор бродит среди тишины этих стен и башен.

Описывая свои впечатления о Греции, Жак де Лакретель[79] говорит о франкских крепостях с каким-то пренебрежением, не находя никакой связи между ними и греческой землей, и слегка иронизирует над Морисом Барресом, желавшим вывести из забвенья и возвеличить воспоминания о латинском господстве в Греции. У меня же эти ненужные и разрушенные крепости вызывают чувство глубокого волнения. Возможно, именно потому, что они чужие под светлым небом моей родины. Кроме запустения, произведенного вокруг них временем, я чувствую в них горькую печаль изгнания. Вместо того, чтобы возвышаться на крутых скалах с вызывающей дерзостью, они, как мне кажется, вглядываются в горизонт в тревожной надежде увидеть там или рыцаря в стальных доспехах, или красный латинский парус, который напомнит им о прошлом и об их происхождении. Но ничего нет! Только вороны скорбно каркают над зубчатыми стенами крепости, да отвратительные пауки все более оплетают своими липкими сетями тишину, наполняющую их арки. Всадники, которых ожидают опустевшие крепости в вечном своем изгнании, покоятся в могилах с мечом в руках под немыми небесами в странах Севера, из которых они прибыли…

В счастливой Мессении

Когда я был маленьким, мне часто случалось слышать, как в аркадском городке, откуда я родом, девочки из народа пели песню о Каламате:

Когда поедешь в Каламату

И счастливо вернешься…

Эту песню они пели, возвращаясь вечером из садов, пели за вышивкой у окна с цветами базилика и гвоздиками, и воображение мое рисовало Каламату как один из тех сказочных городов, которые странствующие путешественники видят на вершине высокой горы, видят как город, вырисовывающийся вдали на горизонте в некоем небесном апофеозе, как фантасмагорию с башнями и колокольнями, некую Каламату как один из больших городов на чужбине, где жизнь одаривает всех своими милостями, видели как корзину с плодами, где все замечательно и прекрасно. В этот город, из которого обручившиеся женихи привозили своим милым яркие шелковые платки, как часто мечтала отправиться моя детская душа, покинув наш маленький городок, угнетаемый тенью ненавистного здания – школы!…

Об этом вспоминал я с улыбкой, которую пытался сделать иронической, но которой удалось выразить только волнение, когда я приближался к реальной Каламате. «Какая она?», спрашивал я себя. «В какой одежде – нищенки или самое большее безрадостной мещанки –