Греция - Костас Уранис

собой картину, полную удручающей пустынности. Их каменистые, с чахлой растительностью холмы монотонно сменяли друг друга, и все эти серые низкие прибрежные скалы, изъеденные и продырявленные бурями в течение веков, были похожи на странные огромные губки.

Когда мы повернули за мыс, перед нами снова открылась в глубине горизонта тусклость исполинского Тайгета, вершины которого были покрыты неподвижными волнами облаков. Море было цвета темной синьки, гористый берег простирался слева от нас бескрайний и совершенно безлюдный. Еще две лодки из «флота Майны», размерами меньше нашей, пыли рядом, стараясь обогнать нас. В своем старании они выпускали огромные облака черного дыма, которые полностью окутывали лодки, так что казалось, будто они горят. Внезапно обрушившийся на нас страшный ливень был словно послан Богом, чтобы погасить их. Ливню, который промочил нас до нитки и превратил людей, животных и товары на палубе в что-то наподобие кашицы, было присуще особое неописуемое величие. Еще более затемняя и делая еще более диким пустынное скалистое побережье и темно-синие воды у мыса, он представлял картину конца света, так что мне казалось, будто наша лодка блуждает где-то по диким необитаемым окраинам земли, где единственной жизнью было яростное столкновение природных стихий…

Ливень прекратился, и солнце пробилось сквозь тучи, когда мы прибыли в Кардамилу – большое селение, стоящее у моря в исполинской тени Тайгета, у входа в обрывистое ущелье. Его дома, все каменные и серые, расположенные друг подле друга вокруг двух-трех прямоугольных башен старинных семейств, вызывает чувство меланхолии. Однако в этом каменном селении, полном подозрительности и совсем уединенное, вместо крепостных стен был – как вы думаете, что? – пояс цветущих олеандров! Между скалами на берегу и каменным пеплом домов олеандры казались огромным коралловым ожерельем.

Покинув Кардамилу с ее крошечным островком растительности, разрушенная башня которой образует неожиданное видение рейнских берегов среди драматической наготы Майны, мы проплыли у живописного побережья, состоящего полностью из мысов и бухт. И здесь тоже были напоминающие чудовищные губки изъеденные скалы бесплодные ряды гор с чахлыми кустарниками. Незначительные селения появлялись кое-где на склонах, словно забытые в миру, уединенные башни тщетно несли дозор в пустынности горных склонов нескончаемого Тайгета и бурного моря.

Когда мы приблизились к Каво Гроссо, неожиданно разыгралась страшная буря. Свирепый северный ветер поднимал на море волны и гнал их перед собой, словно огромные тучи пыли. Сила ветра была такова, что он в прямом смысле положил нас набок, угрожая смести все с палубы. Наша лодка прыгала между двух высоких занавесей рассвирепевших волн, мачты ее трещали, вода залила палубу, и смешавшиеся с животными и товарами пассажиры представляли собой совсем жалкое зрелище, поскольку содержимое их желудков вышло наружу.

Берег стал невообразимо диким из-за бури. Волны ударялись об измученные скалы с вопящими отзвуками, северный ветер яростно свистел, а в темноте обрывистых стен скал было что-то драматическое. Я смотрел на мрачные красно-черные скалы с продырявленными в них огромными пещерами, созерцал ярость бури, и мне становилась понятна дурная слава, которой пользовались в минувшие времена дикие и негостеприимные берега Майны. Проплывавшие здесь корабли подвергались самой большой опасности затонуть или разбиться о скалы, потому что здесь никогда не перестают дуть и бороться друг с другом самые сильные ветры. Кроме бурь, проплывавшие мимо корабли подвергались опасности со стороны корсаров – тех грозных агарян, устраивавших свои логова в небольших скалистых бухтах, воспоминания о которых сохранились в Майне до сих пор. Наконец, суда, вынужденные иногда укрываться от бури в одной из пустынных бухт, вместо безопасности зачастую встречали там майнотов из окрестных мест, которые поджидали суда, чтобы разграбить их, перебив предварительно экипаж. Еще и сегодня эти пустынные бухты в Майне называют «патана», что, как известно, значит «ловушка»…

Мы приближались к концу пути: и было уже пора. Лодка вошла в скалистый залив, где разъяренный северный ветер свирепствовал особенно. Пенистые гребни волн вздымались по всему заливу в паническом смешении. Не имея возможности подплыть ближе, чтобы стать на якорь боком к ветру, мы проплыли вглубь залива при противном ветре, чтобы после разворота он дул нам в корму. Амфитеатр гор казался «забрызган» то тут, то там серыми пятнами селений, а городок Этила, стоявший на возвышенности, которая выступала, словно мыс, казался неприступной дозорной башней. На выгнутой вершине другой горы выделялись низкие оборонительные сооружения и толстые круглые башни старинной крепости. Однако живописные места уже не интересовали меня. Измученный бурей, я вожделенно смотрел на несколько домиков Лимени – незначительной пристани Ареополя, где нам предстояло сойти на берег…

В бесплодной и ветренной Майне

В Майне мне казалось, будто я очутился на одной из страниц романа Теофила Готье. Словно какой-то одинокий дворянин, последний в роду, пригласил меня в свой гордый и заброшенный замок, возвышающийся среди кошмарной пустынности, чтобы я разделил с ним в беспредельной столовой последнюю курицу из его птичника – курицу совсем без жира и иссохшую, размерами чуть больше дрозда… И, действительно, нет ничего более убогого, но вместе с тем и ничего более гордого, чем Майна.

Кажется, будто на этой бесплодной и пустынной земле растут только высокие и узкие квадратной планировки башни, составленные из тесаных камней дома. Башни в Майне то же, что в других местах кипарисы. Почти везде – и на неприступных скалах, и в убогих селениях видно эти молчаливые останки времен корсаров и тех дней, когда враждующие между собой семьи жили в непрестанной взаимной подозрительности, смотря друг на друга из бойниц и часто обменивались ружейными, а иногда и пушечными выстрелами из небольших пушек, установленных в башнях…

Можно исследовать почти всю Большую Майну, так и не встретив ни разу никакой другой растительности, кроме низких диких кустарников и вымученных масличных деревьев с дырявыми стволами, повергнутыми наземь непрестанно дующими ветрами, скачущими по этим скалистыми горным пустошам. Когда, двигаясь по дороге из Ареополя и Гифий, я миновал сухое русло, переполненное зеленью и цветущими олеандрами, то испытал столько же сильное радостное удивление, какое испытывает путешественник по Сахаре при виде оазиса. Обычно глаз не видит здесь ничего, кроме диких скал, глубоких ущелий и огненно-рыжих или серых утесов, гладких, как панцирь черепахи, и разделенных, как панцирь черепахи, на множество геометрических фигур неправильной формы, – низких стен, которые кажутся издали развалинами стен доисторических времен. Речь идет о земельных участках, хотя странно, почему их владельцы взяли на себя труд построить вокруг них изгороди (да что я говорю? – настоящие крепостные стены!), если охранять им нечего, кроме терний и булыжников…

На склонах