Греция - Костас Уранис

между действительностью и мечтой. У некоторых из них были удлиненные очертания корабля, и они словно плыли по течению. Разве не так странствовал Делос, пока Зевс не укрепил его адамантовыми цепями, чтобы он позволил скитавшейся Лето родить Аполлона и Артемиду? Другие острова, на которых играл свет, казались корзинами с цветами. И во всех их было что-то счастливое и сказочное. Они словно пришли в мир так же, как были построены крепостные стены Кадмеи – благодаря звукам лиры. Восприятие их было чисто музыкальным…

Теперь наш корабль скользил между островами. Воздух был свеж, в нем было наслаждение. Последние одежды ночных теней сворачивались на их берегах, а свет зари красил их вершины в розовый цвет. На серо-голубой поверхности моря то тут, то там образовывались блестящие слои нежнейшей лазури. Было, как говорит в одном из своих стихотворений Верлен, было так, словно на водах «наступил рассвет Воскресенья». Море, горизонты, свет, краски – все содержало в себе нечто праздничное. Глаза мои были полны восторга, а душа – нежности.

Когда солнце поднялось высоко в небо и Архипелаг стал совсем золотым, острова, к которым мы подплывали, уже лишенные своих утренних мечтательных одеяний, предстали перед нами бедными и убогими. Однако я не испытал ни малейшего разочарования: они столько же потеряли в музыкальности, сколько выиграли в пластичности, столько же потеряли в фантасмагории, сколько выиграли в очаровании. Эти острова, которыми издали восхищались, вблизи полюбили: они обладали скромной красотой, которая трогала сердце. На их берегах и на высотах их скал белели маленькие города, словно стаи белых светящихся голубей, которые отдыхали здесь от полета. Их церквушки, окрашенные в нежные розовые и голубые тона, были словно гиацинты у выбеленных завалинок. У каждого из этих маленьких городков было что-то свое особое: один был живописен, другой умиротворенный, третий приятный. И все они были чистыми, добрыми и гостеприимными. Несмотря на бедность их почвы, они сияли ухоженностью. Самые бедные домики, ослепительно выбеленные, с зеленым фестоном виноградных лоз у двери, были более приветливы, чем даже загородные виллы.

Когда мы становились на якорь у набережной какого-нибудь из этих городков и пароходная сирена приводила в смятение его светлую умиротворенность, городок приходил в движение, словно для того, чтобы оказать нам прием. Домики взбирались друг на друга, чтобы получше рассмотреть нас, их террасы расцветали пестрыми девичьими нарядами, живописные мельницы махали своими белыми крыльями, словно посылая нам платками приветствие встречи. И потому, смотря на них с палубы парохода, я не чувствовал себя здесь чужим их безмятежной доброй жизни, но испытывал ощущение возврата после многолетнего отсутствия в знакомые и любимые места, как Одиссей, возвратившийся на Итаку…

В старом католическом Сиросе

С моря Сирое кажется изумительной акварелью. Два высоких конических холма, покрытые от подножья и до вершины белыми, розовыми и голубыми домами, отражаются в безмятежных водах.

Два эти холма – два мира.

Один из них – новый город, Гермополь, казалось, в свое время соответствовал своему названию, будучи крупным торговым и мореходным центром. Здесь широкие прямые улицы, большие симметричные дома и большая мощенная плитами площадь, где по вечерам собирается хорошее общество, чтобы послушать в филармонии старые оперы и посмотреть друг на друга. Это красивый, но пришедший в упадок город: его коммерческая и мореходная жизнь сегодня незначительна. В большинстве его магазинов на набережной, где по вечерам зажигаются разноцветные фонари, не продают ничего, кроме лукума, который все пассажиры с пароходов считают своим долгом купить, чтобы привезти гостинец близким, сойдя для этого на берег.

В этом новом городе живут православные. Вершину его холма венчает византийская церковь, белый купол которой сияет в голубом небе. В течение одного столетия эта церковь была убежищем от двух больших бед нации: сначала хиосцы, бежавшие от пожаров и убийств, которые устраивали турки, заполнили однажды ее двор, словно стая испуганных голубей, а затем – греческие беженцы из Малой Азии. Сегодня, этот залитый солнечным светом двор обладает великой религиозной безмятежностью, которая кажется существующей вне времени и событий…

На другом холме, слева при входе в порт, находится другой город. Его венчает старинный католический собор, датируемый, как говорят, временем Людовика XIII. В годы, когда здесь побывал Турнефор[83], это был «самый католический город во всем Архипелаге». Таковым он остается и сегодня, хотя особого значения это не имеет. Однако были времена, когда католицизм переживал расцвет на некоторых из Кикладских островов. Это были годы крестовых походов и венецианского морского владычества. Все знаменитые семьи с громкими иностранными фамилиями, утвердившиеся на островах, были католическими, а острова были их феодами. Они владели большими имениями, были богаты, распоряжались всем. Теперь от всего этого величия потомки знатных фамилий не сохранили ничего, кроме ностальгических воспоминаний: уже в те времена, когда острова посетил граф Гобино[84], они пребывали в упадке. В своем очаровательном романе «Акриви Франкопулу» Гобино показывает, как они пытаются сохранить в бедности свое достоинство, которое столь же волнующе, сколь и комично, как они презирают народ, который отвечает им тем же, как стремятся получить неоплачиваемый чин вице-консула одной из великих Держав и ожидают прибытия случайного иностранного военного корабля, чтобы наносить официальные визиты, одалживая друг другу потертый протокольный фрак… Вытесненные деятельным и умным мелкобуржуазным православным классом, эти лишенные имений потомки знати не имели ничего, кроме тщеславных титулов и больших домов своих предков – старинных домов, почти без мебели, которые они продолжали держать открытыми в последних заботах о достоинстве, относительно которого не обманывались больше даже они сами.

«Говорят: «Мы – знатные семьи и должны иметь большие дома». Но к чему?», грустно говорит потомок одной из таких знатных семей на Санторине английскому путешественнику.

Это небольшое общество составляет особый мир. Это тень минувшей эпохи. Во время моего посещения островов Архипелага мне случилось встретить в одном из домов двух местных высших католических священников. Оба они были олицетворением упадка малого иноверческого мира на Кикладах, остатками безвозвратно ушедшего прошлого. В их черных рясах и фиолетовых скуфьях на макушках было что-то выцветшее, достойное оплакивания. Сидя рядышком друг с другом на диване, они казались тряпичными куклами. Им были присущи неподвижность и неизменное выражение лица. Один из них улыбался неопределенно и беспричинно, словно безвредный сумасшедший. Другой дремал, склонив себе на грудь старческую голову. В их виде было что-то меланхолически смешное. Глядя на них, я думал, что, если они поднимутся и уйдут, то вернутся, словно призраки, в прошлое.

У всего старого католического квартала Сироса такое