Греция - Костас Уранис

же угасшее и пребывающее вне времени выражение: гуляя там, не ощущаешь шумного движения жизни. Только редкие прохожие поднимаются и спускаются по улочкам и нескончаемым утомительным ступеням. Иногда это старый католический священник в белой рясе, появляющийся в узком переулке – пустынном и тяжелом из-за ослепительного солнца, иногда – бродячий уличный торговец, толкающий впереди себя несчастного ослика, даже не расхваливая свои товары, иногда – две-три женщины из народа с красными кувшинами, словно тени из Библии… Молчание и перепады светотеней на этих ступенчатых улочках со старыми выбеленными, лишенными крыш домами напомнили мне Старую Касбу в Алжире – квартал туземцев, где солнце палит, как в раскаленной печи, но тень обладает прохладой водоема. Присутствуют здесь (чтобы схожесть со Старой Касбой была полной) и силуэты женщин с закрытыми лицами, появляющиеся на мгновение в открытом окне, и покрытые ранами нищие с глазами, как яичный белок, мелодично стенающие у водных струй… Здесь нет таинственности, а есть великая умиротворенность упадка, которой мешает стать траурной солнечный свет. Кошки зевают у дверей домов, цветы украшают изъеденные старые стены, а через полуприкрытые двери видны дворы с виноградными лозами, с которых свисает клетка с болтливой канарейкой. Иногда вы проходите под аркой, соединяющей два дома на улице, или у готового обрушиться домика с живописной деревянной лоджией, напоминающей об Италии…

Так, переходя от одной картины к другой, доходишь до вершины холма. Здесь спокойствие уже не имеет того характера, который придают ему старые вещи – характера сонливости и фатализма: здесь спокойствие светло и вечно. Светел и вечен также открывающийся сверху панорамный вид. Кажется, будто вся католическая часть города скатывается к морю. Взор охватывает пустынные террасы домов, извилистые улочки, состоящие из ступеней, мощенные плитами дворы и крошечные сады с каменными оградами. Со стороны Башни[85] самая высокая вершина острова являет борозды ущелий, по которым стекает немного воды, наполняющей старый фонтан, где женщины из народа собираются, чтобы наполнить кувшины. Несколько рядов кипарисов отмечают места кладбищ, где покоятся покойники двух верований. А внизу простирается безбрежная и безмятежная поверхность моря, полная излучений золотого света. Несколько островов просматриваются в далях морского горизонта, воздушные и покрытые дымкой: Тинос, Миконос и еще дальше – одинокий и покинутый жизнью Делос…

Мне сказали, что на Сиросе нет природных красот. А другие прославляли красоту Делла Грация – загородной местности, куда отправляются отдыхать богатые жители острова. Обычно я не доверяю расхожим мнениям, однако нигде больше моя недоверчивость не получила такого подтверждения, как на Сиросе. Прославленная Делла Грация – загородная местность, где, действительно, есть немного зелени, что довольно необычно для большей части острова, однако напыщенные виллы, построенные здесь богатыми жителями, отличаются прискорбным вкусом. Своими красками, башнями и статуями они только портят пейзаж, который, без этих построек был бы просто обычным. И, наоборот, я полюбил старый католический Сирое, тихо умирающий в тени своего старинного собора напротив моря, по которому не проплывают больше венецианские и генуэзские галеры… Его красота – не просто меланхолическая старинная красота, которой отметила как лица, так и предметы смерть. Рядом с современным городом торговцев и нуворишей старинный город образует разительный контраст, напоминая старых благородных дам, которые сохраняют на своих увядших лицах следы лишенной материальности красоты, а в меланхолии взгляда – далекие видения величия. По вечерам, когда на набережной Гермополя зажигают огни, раздаются звуки граммофона и народ прохаживается по мощенной плитами площади, старинный Сирое остается молчаливым и почти темным. Возможно, в иные времена жизнь нового города вызывала у него чувство ревности и горечи, но сегодня чувствуется, что он остается равнодушным: у него то высшее равнодушие людей, которые, еще не умерев, перестали принадлежать жизни…

С острова спокойствия на остров Богородицы

Миконос – это белое видение над сочно-голубым морем. Издали он похож на небольшие марокканские города, которые очаровывают своей экзотичностью европейцев, высаживающихся на знойной земле Африки. Он состоит из кубов выбеленных домов, без черепицы, образующей ступенчатые террасы, и даже без какой-либо зелени, которая прерывала бы их ослепительную белизну. Итак, издали белоснежный Миконос обладает чем-то фантастическим и воздушным.

Все острова Архипелага спокойны, но Миконос – самый спокойный остров. Если бы не ветряные мельницы с их размашистыми жестами в голубой пустоте, можно было бы сказать, что он спит. Ступив на его небольшую набережную, вы чувствуете, что оставляете позади жизнь со всеми ее событиями. Единственное событие на Миконосе происходит, когда приходит рейсовый пароход, что вызывает какое-то оживление. В кафешках появляется несколько посетителей, на улочках – несколько прохожих, в местах под открытым небом, где продают глиняные миски, – пара покупателей. Между пароходом и молом проплывают лодки. Когда же пароход уходит, остров снова погружается в белую сонливость: его жителям не остается больше ничего, как смотреть на море и на тени островов напротив…

На Миконосе я пробыл не более часа, но знаю, что сколько бы времени я там не пробыл (естественно, за исключением летних месяцев, когда остров переполнен отдыхающими афинянами), не произошло бы ничего, что вывело бы небольшой белый городок из его оцепенения. Ветряные мельницы продолжали бы делать в воздухе свои безумные жесты, полуголые детишки играть в жмурки у вытащенных на песок старых лодок, а женщины белить время от времени кубы своих домов и гальку у дверей, словно из древней привычки делать хоть что-нибудь.

Сойдя с корабля, я увидел на набережной афинянина, который поселился на Миконосе год назад на постоянное жительство. Он медленно прогуливается, словно загипнотизированный, туда-сюда, даже виду не подав, что заметил, как с корабля высаживаются чужаки. Он смотрел прямо перед собой через монокль столь же официальный, сколь и бесполезный. В этом субъекте было что-то странное. Он напомнил мне одну прочитанную в детстве историю, в которой речь шла об исследователе, который заблудился в африканском лесу, постепенно забыл о людях и в конце концов стал царем племени обезьян. Когда какая-то миссия обнаружила его, оказалось, что он ничего не помнит: он ходил туда-сюда голый и заросший волосами среди обезьян, и только часы остались на запястье его руки: часы, столь же комичные, сколь и ненужные, напоминали о его человеческом происхождении. Эти часы исследователя напомнили мне монокль афинянина, забытого среди простых миконцев…

Однако так на Миконосе было не всегда. Маленький белый город, такой спокойный и богобоязненный, с его тремястами шестьюдесятью церквушками, розовые, голубые и фисташкового цвета купола которых кажутся экзотическими цветами среди белизны острова, в иные времена жил бурной жизнью, связанной с очень дурной славой: