Греция - Костас Уранис

часы у озера исключительно приятны. Опаловые оттенки тянутся, словно дымка, над блестящей неподвижностью вод – неподвижностью, в которой было бы что-то внемирское и фантасмагорическое, если бы время от времени из воды не выпрыгивала кефаль, а над водой не пролетали медленно большие тени болотных птиц. Закат в течение целого часа оставляет над водой и над темным занавесом сосен красно-оранжевое пламя, напоминающее закаты над пустынными берегами Нила. Прогулки среди сосен напоминают прогулки в девственном лесу: только с трудом можно отыскать проход среди сплетения ветвей, шаги погружаются в слой сухой хвои, который покрывает песчаную почву, а воздух напитан их теплым бальзамным запахом.

В глубочайшей успокаивающей тишине на берегах озера, словно во сне, слышно непрестанно ритмичное глубокое дыхание ближнего моря. Море! Его видишь, миновав отделяющие озеро от моря сосны: сочно-голубое, в вечном движении оно простирается безбрежное, без единого островка и даже горная гряда вдали не останавливает на себе взгляд. И думаешь, что там, где оно оканчивается, вздымает свои берега горячая таинственная Африка… Его песчаный пляж – самый большой и прекрасный из всех, которые я видел в Греции. Он простирается совсем без камешков на много километров, завершаясь волнистыми песчаными дюнами, прикрытыми декоративные «морскими соснами», pinus maritimi, раскрывающими свои кроны в голубизне неба, словно огромные веера. Если бы не было сосен и сочно-голубого цвета греческого моря, можно было бы думать, что находишься среди бескрайних дюн Бельгии, где дышит Северное море.

У необычного живописного озера Каиафы я провел два незабываемых дня. Окруженный его безмятежностью и уединенностью, я чувствовал себя неизмеримо далеко от мира и от нынешнего дня, словно в одном из тех мест, которые открывают исследователи в пустынях Южной Америки и которые заставляют мысль вернуться в мифическое прошлое, соседствующее с утром миротворения. Если бы не несколько современных строений на его островке, возврат в прошлое был бы абсолютным. Неподвижные воды озера, сосновые леса, плеск моря, наполовину затонувшие остатки жизни древнейшего народа миниев, потомков аргонавтов, странные пещеры, испарения, поднимающиеся над водной пустыней и несметные микроскопические жизни, движущиеся в воде, – таковы элементы атмосферы того внемирского, которое окружает это место, а в его чарующей поэзии есть что-то от волшебного зелья…

Вдоль берегов дикой Майны

Между берегами Майны и портом Каламаты ежедневно курсируют с быстротой спортивных соревнований и с адским шумом расстроенного мотора три или четыре небольших лодки на бензине. Это «флот Майны», как называют его в шутку жители Каламаты. Он осуществляет транспортное 175 сообщение, перевозя почту, людей, животных и товары, потому что пароходы не могут причаливать к бедным берегам Майны от Каламаты и до самого Тенара, где нет портов и то и дело бушуют свирепые бури.

В поездках по Пелопоннесу я пользовался гидропланом, поездами, кораблями допотопными рейсовыми автобусами и даже осликами. Мне пришлось воспользоваться и одним из кораблей «флота Майны». Не могу сказать, что это было особенно удобно, но тем не менее могу утверждать, что никогда больше поездка моя не было столь живописной.

Эти корытца осуществляют свои переезды с точностью трансокеанских лайнеров. Когда я прибыл со своей спутницей на посадку, палуба была уже почти полностью заполнена людьми, бочками, корзинами, узлами, пакетами, курами, рыбой и овцами – и все это вперемешку, – и садились уже последние пассажиры. Капитан стоял на корме, проявляя лихорадочную деятельность. Он сам проверял билеты, громко свистел в свисток, ругался, жестикулировал и, раздраженный упорным нежеланием свиней сбиться в одном углу, подгонял их пинками, а те отвечали протестующим хрюканьем.

Этот капитан был любопытным эталоном капитана, которого мне случилось увидеть за всю мою жизнь, проведенную в путешествиях. На нем была форма и пилотка капитана торгового флота, а его круглые совсем черные очки, выбритое лицо и особенно высоченная худощавая фигура придавали ему волнующий образ пирата. Когда он смотрел на меня через черные очки, то напоминал корсара из «Острова сокровищ» Стивенсона с черной повязкой, закрывавшей пустую глазницу. Тем не менее этот капитан выказал моей спутнице вежливость и утонченные манеры салонного джентльмена. Здороваясь с ней, он снял пилотку, подал руку, чтобы помочь пройти на палубу и предложил единственное на всем корабле сидение – низенький бочонок. Словно дожидаясь только нас, для того, чтобы отправиться в путь, он распорядился снять канат, бросился к рулю, и вскоре лодка покинула порт Каламаты с ужасным шумом мотора и тряской эсминца на испытаниях скорости.

Какая оригинальная лодка!… Я всегда буду помнить о ней. Из ее низкой узкой трубы постоянно шел дым с отвратительным запахом смазочного масла, и в то же время то и дело выбрасывалась, словно из кратера вулкана, липкая копоть, пристававшая к одежде, оставаясь там навсегда. Впрочем, скученность огромного множества людей и животных на палубе доносила до наших ноздрей такое разнообразие запахов столь тяжелых, что даже сильный морской ветер не мог устранить их…

Исполненные терпения, смотрели мы на дикие берега Майны, тогда как весь народ на палубе разглядывал нас. Лорнет моей спутницы и мои брюки-гольф произвели такое впечатление, что постепенно вокруг нас образовался молчаливый круг обалдевших зрителей, разглядывавших нас словно диковинных обезьян. Разглядывая нас, один младенец даже забыл о свисавшей наружу из одежды смуглой увядшей груди своей матери. Свиньи, тоже проявлявшие любопытство, старались просунуть морды у пассажиров между ног и, не переставая, хрюкали. Сомневаюсь, что миссионеры где-нибудь в стране дикарей вызывали больше любопытства, чем вызывали тогда мы…

Лодка оставила далеко позади счастливые берега Мессении, и теперь перед нашими глазами простирались бесплодные, скалистые и горделивые берега Майны, отвесно падавшие, словно занавес, в лазурное море. Несколько клочков скудной растительности то тут, то там были единственной зеленью среди беспрерывной волнистой сменяемости огненно-пепельных гор, наготу и заброшенность которых еще более подчеркивали одинокие домики, прильнувшие, словно ракушки, к их склонам, а также уединенные башни, взобравшиеся на их вершины. За этими прибрежными горами вырисовывались в небе высоченные фантасмагорические, пепельного цвета очертания вершин Тайгета с темными мазками елей.

Несмотря на свою бесплодность и суровый вид, эти берега обладали непрестанно обновляющейся красотой. Иногда крутые расколотые скалы обладали трагическим величием, а цвет их напоминал застывшую кровь. Иногда издали было видно длинную полосу низкого берега живейших красок – красной, желтой, зеленой, в которую вносили разнообразие небольшие человеческие селения с однообразными, пепельного цвета каменными домами. Одно из таких селений живописно располагалось вокруг византийской церквушки на скалистом выступе, словно повиснув между небом и морем. Затем, до мыса под названием Кефалитис-Каламатас (Голова Каламаты), где возвышается одинокий маяк, берега представляют