Урманов дар - Женя Гравис

– Зайду, – кивнул Никанор. – Это не дело так себя изводить. Жизнь, она божьей милостью продолжается, пока есть силы верить в лучшее.

К вечеру положение в деревне не изменилось. Воздух был все так неподвижен и густ как кисель. Кологреевцы старались лишний раз домов не покидать. Тут и там за окнами теплились рыжие огоньки свечей, зажженных слишком рано. Солнце сегодня из-за облаков так и не показалось. Тишина вокруг была просто звенящая. Ни движения, ни шороха.

В этом тягучем мареве возвращающиеся с дальнего выпаса деревенские парни поначалу показались старосте какими-то пришлыми, чужеродными. Шли они кучно, уверенно, неторопливо. И с какой-то решимостью, которая издалека читалась то ли в развернутых плечах, то ли в глазах и лицах, которые не улыбались, но были полны бравады. Гордеич разглядел и своих сыновей, и всех их дружков. Человек семь их было. Лучшие парни деревни. Молодая поросль.

Поравнявшись со старостой, молодежь уважительно поздоровалась и пошла дальше.

А Ярослав и Святослав, отделившись, поднялись на крыльцо дома, обменявшись напоследок с остальными значительными взглядами. И пальцами еще такой жест сложили… Гордеич не успел толком рассмотреть, но смысл уловил явный: «Условились, мол. Сделаем, как решили».

О чем они там условились, он старался даже не думать.

* * *

– Стой!

Данька резко остановился, и Ульянка чуть не ткнулась носом ему в спину.

– Что?

– Слышишь?

– Ничего я не слышу.

– Помолчи.

Все трое замерли и даже Тишка, казалось, перестал жевать и прядать ушами, навострив их вверх и вперед. Этот лес и в самом деле был тише привычного. Может, из-за того, что кроны деревьев тут поднимались гораздо выше и почти смыкались над головой. А, может, потому что тропинка густо заросла зеленым мхом, и даже звук шагов в нем утопал. Здесь почти не было слышно ни птиц, ни зверей, ни шороха листьев.

Лес вокруг не то чтобы был мертвым. Вовсе нет. Это Данька ощущал явственно. Лес был более, чем живой. Он пристально наблюдал. Как будто в каждом дереве были невидимые взору очи, и они смотрели. Данька мог бы поклясться, что пару раз видел, как «глазки» от выпавших сучков на стволах… моргают.

Лес молчал выжидательно. Изучающе.

Оттого непривычный в этой тишине звук Данька уловил сразу. В то время как Ульянка с Тишкой его даже не услышали.

В чаще кто-то дергался, тихо похрюкивал и жалобно скулил…

И когда все трое остановились и прислушались, то через пару мгновений понимающе переглянулись.

– Кто-то в беду попал, – шепотом сказал Данька. – Или в ловушку.

– Ну, и что? – так же шепотом ответила Ульянка. – Это не наше дело.

– Я проверю, – он вложил повод ей в руку. – Ждите здесь.

И, не обращая внимания не ее вялые протесты, направился вглубь леса, раздвигая огромные листья папоротника.

Шагах в пятидесяти, на прогалине, лежал огромный поваленный дуб с длинной трещиной вдоль ствола. И в трещине этой намертво застряли пальцы обеих рук… того самого мужичка, который днем ранее (или двумя?) украл Тишку. Мужичок дергался изо всех сил, поскуливал и рычал, но дерево держало крепко.

Данька от этой оказии замер на месте. Он-то ожидал встретить зайца или кабана, а тут такая находка. «Вот она, божья кара за воровство», – первым делом подумал Данька и ощутил что-то вроде ликования. Так ему и надо, конокраду болтливому.

Мужичок, услышав шум, обернулся, и в глазах его мелькнуло узнавание, которое тут же сменилось мукой. Он снова дернулся – безуспешно, и Данька увидел, что пальцы в расщелине совсем почернели. Больно, наверное, вот так застрять, хоть и за дело.

Мужичок прохрипел, вытягивая шею:

– Ох-хо-хо… Доброго тебе утра, парень… Или у вас там ещё вечер? А может, вторник?

Он заёрзал, попытался пошевелить руками, и тут же зашипел от боли:

– Э-эх… Шутил я, шутил – вот и досмеялся. Видишь, дерево умнее меня оказалось: схватило за пальцы и не отпускает. Любовь, она у дубов такая: объятия крепкие, вечные.

Данька молчал, разглядывая этого недотепу. Какой проныра все-таки. Попал в ловушку, а все равно продолжает шутить, хоть и через силу. Мало кто в отчаянном положении на это способен.

Мужичок упал на колени перед дубом, уронил голову на ствол и посмотрел снизу-вверх, исподлобья:

– Ты бы, может, это… помог бы? А то чувствую, скоро пальцы мои к этому дубу прирастут. И стану я, как он, корягой бессловесной. Поможешь, парень?

– Ты, выходит, у меня коня украл, а я тебе еще и помогать должен? – возмутился Данька.

– Ну, украл, – согласился мужичок. – Раз украл – значит, был жив. А раз жив – значит, ошибался. Только мертвых, знаешь ли, не за что упрекнуть.

Данька не двинулся с места, разглядывая распухшие пальцы. Кожа на них кое-где уже лопнула и сильно кровила.

– Ты хоть понял, что натворил? – хмуро спросил он.

– Понял… – буркнул мужичок, не поднимая глаз. – Думал, пошучу, пошумлю, попугаю, как обычно. А увяз глубоко. Видишь, руки и застряли.

– Это потому что ты человек зловредный.

– Я не злой, честное слово. Просто…

– Просто – что? – недоверчиво прищурился Данька.

– Просто если не пугаешь – тебя не видят. Если не вредишь – с тобой не считаются. А я тоже жить хотел. Хоть как-то.

– Обещаешь больше так не делать?

– Мне бы хоть раз кто поверил, может, я бы и научился не пакостить. Так что… не буду обещать.

И мужичок посмотрел на Даньку с вызовом. Такой, мол, я, и ничего с этим не поделаешь.

– Ну, хоть тут не соврал, – вздохнул Данька. – Жди, сейчас вернусь.

Ульянка с Тишкой стояли на тропе, где он их оставил, тревожно всматриваясь в заросли.

– Ты чего так долго? Что там случилось?

– Там это… человек в беду попал, – ответил Данька, роясь в мешке в поисках топорика. – Помочь надо.

– Какой человек?

– Тот самый, который Тишку украл, – Данька вытащил топор, провел пальцем по лезвию, проверяя остроту.

– С ума сошел? – опешила Ульянка. – Даже не думай! Он вор, а ты ему помочь решил? Или ты хочешь… – рот у нее открылся еще шире, и она в ужасе закрыла его руками. Лишь огромные глаза испуганно уставились на Даньку.

Он сначала растерялся, а потом с запозданием сообразил:

– Да как тебе в голову такое пришло? Он, конечно, пакостник и болтун, но такой смерти в лесу я никому не пожелаю. И тем более на себя грех брать не буду. Освобожу его – и пусть идет на