Урманов дар - Женя Гравис

– Не услыш-шат, – прошептала лесная дева и запустила пальцы в густую копну волос, спускавшихся ей до пояса.

Пальцы были длинные, тонкие и двигались словно зубья гребешка, пропуская между узловатыми суставами темные пряди с крохотными зелеными листиками…

– Что тебе нужно? Выпусти меня! – закричала Ульянка, снова прижимаясь спиной к стволу. Деревья вокруг них выстроились по кругу, оставив небольшое пустое пространство.

– Возьми подарок – и свободна.

– Хорошо! Возьму я твой подарок! Только дай мне уйти.

Существо взмахнуло рукой – и перед Ульянкой вдруг выросли из земли три пенька.

– Один дар – для той, кто хочет быть заметной. Другой – для той, кто хочет вести. Третий – для той, кто хочет снова услышать забытую песню. Выбери один – и сможеш-шь уйти. Или не сможеш-шь…

На пеньках вдруг что-то заблестело, как будто дары в один миг соткались из воздуха.

– Любой можно выбрать? – недоверчиво спросила Ульянка.

– Любой, – кивнула лесная дева. – Но только один – и верный. Тот, который откроет тропу обратно.

– Подсказку, может быть, дашь?

– Подсказок тебе уже насыпали как земляники в короб – с верхом. Сама думай.

Ульянка присела возле пеньков, разглядывая дары.

На первом лежали бусы из самоцветов, и были они диво как хороши. Прозрачные камни сверкали на солнце – желтые, красные, синие, зеленые… В несколько рядов хватит шею обернуть. Ульянка уже мысленно их примерила, прошлась по улице Кологреевки и посидела на лавочках с подругами, отмечая, как восхищенно они смотрят на украшение и тянут руки, чтобы потрогать…

Она и сама уже было потянула руку к пню, но в последний момент отдернула. А вдруг тронешь – и все? Считай, что выбрала.

Ульянка оглянулась на лесную деву, чтобы спросить, но та сидела на земле чуть в отдалении и разглядывала громадного жука, который заполз ей на ладонь. Поворачивала его так и этак и улыбалась. Бр-р… Гадость какая.

Бусы почему-то напомнили ей Аленку. У нее похожие были, пусть не такие красивые. Ульянка так же мысленно примерила украшение на подругу и вдруг поняла, что ей бы оно подошло гораздо лучше, чем Ульянке в ее скромном сарафане и простой рубахе. На Аленке (даже в воображении) эти бусы смотрелись прямо по-царски, а на Ульянке вдруг подчеркнули и худую шею, и растрепанные волосы, и застиранный ворот сорочки. Нелепо это выглядело. И смешно.

Она перевела взгляд на второй пенек, где лежала подкова. Неужели золотая? Блестящая какая и тяжелая, наверное. И очень дорогая. Такую, видимо пилить придется. А что с ней еще делать? Целиком продать? Жалко. Над дверью повесить на счастье? Подковать коня, чтобы он скакал быстрее ветра?

При взгляде на подкову ей вспомнился Тулпар. Никогда Ульянка настоящих чудес не встречала – до тех пор, пока не увидела волшебного коня. Он был частью волшебства – древнего, непонятного, но оттого не менее притягательного. Такой и вправду может умчать быстрее ветра. И Ульянка уже было представила себе, как летит на волшебном Тулпаре над полями, хотя верхом даже ездить не умела.

Просто вообразила себе этот полет и свежий ветер в лицо, и крохотные домики и фигурки людей внизу. А еще представила, как управляет удивительным волшебством. Удерживает его силу в руках. Подчиняет себе. Сама решает, куда ему лететь и кого сжигать чудесным огнем.

Удалось же как-то Даньке обуздать волшебного Тулпара. Чем она хуже?

Ульянка ясно себе представила, как летит над Кологреевкой и велит Тулпару поджечь… дом старосты – с того угла, где Аленкина горница. Потушить успеют, все не выгорит, но от мысли, как чернеют и плавятся в огне Аленкины наряды и бусы, стало очень хорошо. А еще Ульянка подумала, что могла бы заодно поджечь и пятки дурака Васьки. Того самого, который угостил ее червивым яблоком и потом громче всех над ней смеялся. А теперь Васька в ее голове бежал по полю в горящих лаптях и орал как блаженный. А еще можно поджечь забор у соседки – тетки Пелагеи, которая как-то громко при всех заявила, что дочка у Лихачевых «тоща да неказиста»… А еще…

Она почти дотронулась до золотой подковы, когда вдруг поняла, что в голове у нее сейчас полыхает чуть ли не вся Кологреевка. И один из немногих домов, который остался целым – это ее собственный. А Ульянка летела над деревней на волшебном коне и творила справедливость, как могла. И вдруг поймала внизу матушкин взгляд, и вспомнила, как та отругала ее когда-то за порванное платье…

Ульянка отдернула руку – словно обожглась. И перевела глаза на последний подарок. На третьем пне лежала глиняная птичка, и при взгляде на нее сердце вдруг сжалось. Птичка была та самая. Та, которую Ульянка когда-то бросила под ноги отцу с криком: «Я не маленькая уже в игрушки играть!».

Момент этот как сейчас возник перед глазами во всех подробностях, которые Ульянка, оказывается, хорошо запомнила. И ребристые птичьи бока там, где отец вырезал крылья, и маленькие глазки, один из которых казался лукаво прищуренным, и длинный толстый хвост с отверстием на конце, в которое можно подуть – и птичка запоет…

И жалобный хруст разбитой игрушки она тоже явственно вспомнила. И глаза отца, по которым словно хлестнули крапивой в тот момент. Он ничего не сказал тогда – просто развернулся и ушел. Но никогда больше птичек для нее не делал.

Сейчас эта нелепая птичка стояла на третьем пеньке и задорно подмигивала. И Ульянке до боли захотелось до нее дотронуться…

Она протянула руку и схватила игрушку. Закрыла глаза и ощутила подушечками пальцев ребристые крылышки по бокам – каждое крохотное перышко. И маленькие лапки, что прижимались к брюху, и круглую голову, и этот несуразно длинный хвост… Просто гладила и не могла унять жжение в глазах, что становилось все сильнее и сильнее…

– Ты выбрала?

Ульянка едва смогла приоткрыть веки, чтобы через мутную горячую пелену разглядеть лесную деву, что подошла совсем близко и склонилась сверху. Длинные пряди с мелкими зелеными листьями почти задевали Ульянкино лицо. Она молча кивнула, не в силах ответить.

– Хорошо, – кивнула дева, выпрямилась и вытянула руку, на которую тут же вспрыгнула белка.

Белка что-то тревожно и часто цокала, иногда косясь в сторону Ульянки. А лесная дева кивала в ответ и тоже отвечала что-то на зверином и непонятном. И так они какое-то время переговаривались – Ульянка даже не особо прислушивалась. А потом дева улыбнулась печально и сказала белке вполне по-человечески: «Небезнадежна». Тут Ульянку застал очередной приступ