Урманов дар - Женя Гравис

слез (и откуда только взялись в таком количестве?), и когда она через несколько секунд открыла глаза – рядом уже не было ни лесной девы, ни белки, ни пеньков с остальными подарками. И деревья подвинулись на свои места, как им и было положено.

А птичка в руке осталась. Настоящая. И от этого понимания в груди снова все сжалось в плотный комок – а слезы полились еще сильнее. Домой захотелось так, что стало просто невмоготу. Казалось, еще миг – и Ульянку разорвет тут на тысячу маленьких ульянок, которые полетят домой как мелкие мошки, чтобы биться в окна и просить: «Пустите, пустите…».

Она так и сидела на земле, сгорбившись и сжимая в руке глиняную игрушку и глядя словно через бычье стекло – как на рыжую глину падают горячие капли и красят ее в коричневый.

И сидела бы еще долго, когда невдалеке вдруг зашуршали кусты – и из них высунулись две головы: сначала конская, а потом человечья.

Данька опасливо покосился на прогалину, где сидела Ульянка и осторожно спросил:

– Эй, ты как? Мы не подглядывали! Но ты задержалась…

– Извини, – Ульянка всхлипнула, вытерла лицо рукавом и медленно поднялась. Опустила птичку в лакомник. – Все хорошо. Можно идти дальше.

Глава 20

Глава 20

…Вначале он был глиной. Пластичным сгустком земли. Сырым. Тяжелым.

Знать об этом он не мог, но почему-то помнил. Помнил жесткие руки, которые грубо месили и мяли, придавая нужную форму. Помнил смоченные водой и слюной пальцы, которые выглаживали трещины и неровности, тянули послушный комок в разные стороны.

Руки двигались не очень умело, но старательно. Руки изогнули шею – как тугой лук, вылепили широкую, как щит воина, грудь и мощные плечи, вытянули жилистые ноги с широкими копытами, густую волнистую гриву и длинный хвост…

Когда руки приделали к голове пару острых ушей, он услышал голос – хриплый и певучий. Языка он разобрать не мог, да и смысла слов тогда не понимал, но чувствовал: эта песня о нем.

Когда толстой иглой на глиняной морде пробили две ноздри – он почуял запах. Пахло горелым жиром и сухими кореньями.

Когда тонкой щепочкой руки прорезали на голове глаза – он увидел. Увидел темную кожу в морщинах и трещинах, похожую на старый камень. Увидел седые и тяжёлые, как мокрая пакля, волосы, сплетённые в узлы, в которых путались перья, зубы зверей и костяные бубенчики. Увидел глаза – похожие на мутный янтарь, в котором застыло время.

Мастер. Первый хозяин. Его звали Кутуй-Мурса, и он был колдуном.

Колдун взял его в ладони и произнес: «Нарекаю тебя Тулпаром. Будь лёгок как дым, горяч как огонь, быстр как мысль и крепок как память». А потом поставил среди смолистых щепок и бревен, политых маслом.

«Тулпар, – успел осознать он. – Моё имя». Это наполнило его радостью и покоем. Теперь он мог слышать, видеть и даже что-то понимать, но не двигаться.

Он стоял, вдыхая ароматы сухого дерева и масла, когда сверху на холку капнуло горячим. Потом еще и еще… Запахло железом. Потекло по спине и шее, и он увидел, как по ногам, переплетаясь, ползут тягучие красные ручейки…

А потом вокруг вспыхнул огонь, а с ним ворвался невыносимый жар и ужас. Он стоял, не в силах пошевелиться, объятый пламенем, и беззвучно кричал, пока языки огня пожирали глиняное тело и с шипением выжигали кровь. Он думал, что не выдержит больше ни мгновения этого чудовищного пекла, что сейчас потрескается и разлетится в пыль, когда среди оранжевых всполохов вдруг возникло громадное каменное лицо колдуна. Кутуй-Мурса наклонился и выдохнул в распахнутую пасть глиняного коня клуб черного дыма со жгучими искрами.

И тогда он опять отчаянно заревел и заржал от боли – уже в полный голос, полыхая не только снаружи, но и изнутри… И почувствовал, как рушатся вокруг него прогоревшие бревна…

Потом стало очень тихо.

Шаг.

Еще один.

Дымящийся уголек хрустнул под гигантским глянцевым копытом и рассыпался в пепельную золу. Кострище было еще горячим, но уже не могло обжечь того, кто только что в нем родился. Волны жара поднимались вверх, смешиваясь со струйками серого дыма и обрисовывая мощную темную фигуру.

Шаг.

Еще один.

Он шёл – чёрный, как мокрый уголь, и блестящий, будто его только что вынули из дегтя. Грива свешивалась вниз тяжелым густым водопадом. Копыта, как будто отлитые из железа, гулко ударяли по земле, поднимая облака пепла. Глаза казались двумя провалами, сквозь которые тускло пробивался свет костра. Ноздри дымились.

Кутуй-Мурса сделал шаг навстречу, коснулся пальцами раскаленной морды и не без гордости прошептал: «Хорош».

«Не просто хорош. Прекрасен. Великолепен, – осознал вдруг Тулпар. – Достаточно, чтобы сжечь весь мир. И того, кто дал ему имя».

Он чувствовал себя тесно в новой шкуре. Кожа казалась натянутой как барабан, а под ней клокотал жар – тугой, живой, бурлящий, как раскаленный в печи котелок. Каждый шаг как будто ломал землю, ноги слушались плохо – неслись вперёд, не зная, куда. В голове звенело: тонко, как будто пел металл в кузнице. Мысли не складывались. Хотелось только одного: лететь и жечь, жечь и лететь.

Огонь внутри не просил, а требовал, выжигая нутро.

Он распахнул пасть, намереваясь выпустить наружу пожирающий его жар и увидеть, как будет обугливаться и плавиться каменное лицо Кутуй-Мурсы, когда морду вдруг обхватила грубая кожаная петля, за ушами сдавило, а по коренным зубам больно ударило чем-то железным.

Он закусил мундштук изо всех сил, пытаясь выпихнуть его языком, но боковые ремни лишь дернулись сильнее, вызывая не столько боль, сколько гнев.

Колдун снова запел, и пение это туманило разум и сковывало ноги. А руки – те самые, которые лепили его из глины – выдернули из гривы и челки волоски и начали плести их в кольцо.

Гнев захлестывал тело – не хуже, чем огонь, – заставляя дрожать ноги и нервно бить хвостом. А Кутуй-Мурса, удерживая повод, продолжал выпевать свою песню:

Три – для неба, три – для земли, три – для подземелья

Все пути в узел сплетены

Твоим же телом я тебя связал

Кто этот узел несёт – того ты признаешь

На последних словах Тулпар рванулся – дико, отчаянно, но уже понимая, что часть его ему уже не принадлежит, что власть над ней теперь в руках этого человека. Это рождало не боль и даже не гнев – а ярость.

И ей не было выхода.

Кутуй-Мурса провел рукой по влажной