Урманов дар - Женя Гравис

Потом схватился рукой за гриву, ловко перекинул себя через круп, сжал коленями бока, нагнулся к уху и приказал: «Лети».

И Тулпар взлетел. И сразу вся его ярость словно испарилась, как будто была чем-то лишним – пустым, ненужным переживанием. Потому что ноги перестали чувствовать тяжесть земли, и даже груз чужого тела на спине уже не так давил, а казался лишь небольшой помехой, которую нельзя сбросить, но можно стерпеть.

Потому что в остальном он был свободен.

Не освобожден, но ненадолго свободен. Волен лететь – ловить ветер и наслаждаться им, бить копытами упругий воздух и ощущать, как прохладные вихри холодят разгоряченные бока, как внутренний жар стихает и успокаивается…

Он летел. И в этот момент был благодарен тому, кто сделал это возможным. Даже если у него было каменное лицо, и от него неприятно пахло горелым жиром и сухими кореньями…

Они провели вместе восемнадцать лет, и это были годы, когда ночь Тулпара была полной и целой. Тогда он ещё не знал дневной слабости. Кутуй-Мурса считал коня лучшим своим творением и любил хвастаться им. Наверное, это тщеславие в итоге и сгубило колдуна.

Второго хозяина звали Оргун-Тайша – Пламенный Хан. Степной завоеватель, известный своим умением наводить страх, сжигая заживо целые деревни. Он услышал об огненном коне и вначале пришел к Кутуй-Мурсе с щедрым предложением. Он казался великодушным гостем и сулил богатые дары. Предлагал даже сотворить для себя нового коня.

Кутуй-Мурса в ответ усмехнулся и покачал головой. Он был слишком стар, и знал: на второе чудо у него не хватит ни сил, ни времени. Он не понял, что такие, как Пламенный Хан, не принимают отказа.

Оргун-Тайша вернулся ночью, чтобы убить колдуна и забрать свое. Перед смертью Кутуй-Мурса успел лишь порвать сплетенное из волос кольцо и прохрипеть последнее заклинание-проклятье, которое сбылось с восходом солнца…

Когда Оргун-Тайша утром понял, что случилось, увидев вместо Тулпара невзрачного конька, он отхлестал его плетью. И, наверное, забил бы до смерти, но конь выжил и ночью снова стал собой. Пламенный Хан смирился с подлостью не скоро. Он мечтал наводить страх и безумие, врываясь в селения на грозном черном коне, но теперь мог делать это лишь после заката.

Через год он обратил проклятье в силу и стал звать себя «Карагуш» – черная птица ночи. Он появлялся в темноте – неслышный, зловещий, гибельный – и расцвечивал темноту желтым и красным.

Тулпар не знал, что такое «ненависть». Но Оргун-Тайша так часто повторял это слово, что коню казалось, что он понял его смысл. У Пламенного Хана внутри тоже горел огонь, и он так давал ему выход. Хозяину становилось легче, но ненадолго. Ему всегда было мало.

Тулпар не мог его ненавидеть: внутреннее пламя хозяина было даже каким-то родственным его природе, хотя и более яростным, зловещим. Не мог конь что-то ощущать и к тем людям, которые с воплями разбегались от него, объятые огнем… Это было красиво. Огонь красив. Он очищает.

Третьей была девушка. Оргун-Тайша пленил ее, как делал со множеством других, и часто оставлял в своем шатре до утра. В одну из ночей она явилась к Тулпару – дрожащая, перемазанная кровью и сжимавшая в руке кольцо из конских волос. Напоследок конь спалил ханский шатер вместе с прежним хозяином и ускакал с бывшей пленницей в степь.

В девушке тоже был огонь: теплый, мягкий – как у восковой свечи. Она долго плакала, когда они ускакали от воинов Оргун-Тайши. Лила слезы, гладила коня и рассказывала свою историю. О том, как ее любимый уехал за свадебными подарками, о том, как ночью на деревню налетело ханское полчище, о том, как больно ей было каждую ночь и как она мечтала убить Пламенного Хана…

Потом она вытерла слезы, с трудом забралась на широкую спину и шепнула ему в ухо: «Отнеси меня к любимому. Лети».

Она сорвалась в первом же полете. Тело ее оказалось слабее, чем сердце.

Их было много, хозяев. Некоторых Тулпар помнил хорошо. Иных забывал сразу же. Они были разными и требовали каждый своего.

Один любил подняться выше облаков и разглядывать звезды. Другой хозяйке нравился огненный дождь, и из мести она насылала его снова и снова. Третий, слепой, желал добраться до вершин гор, чтобы услышать и собрать забытые песни духов.

Случались дни, месяцы и даже годы, когда Тулпар был ни к кому не привязан и волен лететь, куда пожелает. Но радость от этой свободы была слишком короткой как ветряной шквал. Пронесся – и воздух вокруг снова бездвижен. И в Тулпара опять заползала болезненная тоска. А порой в полете становилось так холодно, что он сомневался, осталось ли в нем еще прирожденное пламя…

Налетавшись вдоволь, он снова искал людей, сам не понимая, зачем. Может, потому что каждый из них открывал ему что-то новое об этом мире, делился воспоминаниями, дарил новые ощущения. Тулпар неплохо научился понимать человеческую речь, несмотря на разность языков. И даже начал предугадывать некоторые людские слова и поступки.

Люди, несмотря на свою разность, были так похожи в своих мыслях и желаниях. Например, они всегда старались поймать его ночью, когда он был прекрасен и могуч. Днем мало кто обращал на него внимание – на убогого, невзрачного конька. Тулпар презирал свою дневную тень – кривую, хилую, но все же нужную и полезную: например, в умении быть незаметным.

Последний хозяин, этот нескладный паренек, был чем-то похож на неказистую вторую сущность Тулпара – Тишку. И выбрал он именно Тишку, разглядев что-то в ничем не примечательном коньке.

В этом пареньке тоже был огонь. Тулпар точно это видел. Хороший огонь: сильный, яркий, только окутанный таким слоем сомнений и страхов, что того и гляди – погаснет. Огню нужен воздух. Без него он гибнет.

Тулпар встряхнул гривой, словно сбрасывая с себя воспоминания о прошлом и возвращаясь в лес…

Тишка стоял на мосту, на краю большого пролома. Внизу чернел большой овраг, дно которого было усеяно острыми камнями. Кажется, там даже виднелась чья-то облезлая тушка – то ли зайца, то ли суслика.

Мост обрушился посередине, оставив по берегам деревянные обломки. И хотя расстояние было не очень большим, этот провал стал серьезной преградой для их троицы. Человек точно не перепрыгнет. А конь? Тулпар бы перескочил без усилий. Но вот Тишка…

Он смирно стоял, глядя на другой край моста на