Урманов дар - Женя Гравис

Данька не мог знать, что она там увидела, но догадался: ничего хорошего. Судя по лицу, за несколько минут она пережила страх, боль, ужас и смятение. И хотя злость за ее предательство никуда не делась и по-прежнему клубилась внутри, в этот момент Данька ощутил к Ульянке что-то вроде жалости. Что ж, если ей надо было осознать содеянное – кажется, Урман этого добился.

Данька встал, пошатываясь: сидеть тут и слушать этот плач сейчас было просто невыносимо.

– Куда Шурале коня увел? – спросил он у Урмана.

Тот махнул головой себе за спину:

– Ручей там. Шагов пятьдесят, услышишь.

Глава 22

Глава 22

Больше всего Даньке хотелось засадить с размаху кулаком в какое-нибудь дерево. Вот, в этот тополь, например. Или разломать куст, чувствуя, как хрустят тонкие ветки. Вот что злоба делает. А лес-то ни в чем перед Данькой не виноват.

Раньше, бывало, от большой обиды он шел рубить дрова. И вонзая лезвие в полено, представлял себе не деревянный чурбак, а очередного обидчика. Становилось легче. Но не рубить же деревья под боком у Урмана? Тут каждая березка и каждый лопух под его защитой.

Вскоре Данька услышал тихое журчание, а через несколько шагов вышел к ручью. Шурале, стоя по колено в воде, тер Тишкину спину большой щеткой и что-то тихо напевал. Обернулся на шаги:

– Ишь ты, ветер с поляны дует злой, с примесью обиды… Кто тебя обжёг, парень? Или ты в крапиву сел?

– Помолчи, а? – хрипло ответил Данька. – Шутки твои поперек горла уже.

Подошел к Тишке и погладил морду, а тот в ответ понимающе боднул Даньку в плечо и вздохнул почти по-человечески. Один у него друг остался – честный, надежный, настоящий. Все врут, только он не обманывает. Потому что говорить не может.

Данька уселся на берегу ручья и привалился спиной к стволу ели. Все обманом оказалось. Сесть бы сейчас на коня и ускакать отсюда как можно дальше. На край света. И никогда не возвращаться ни в этот лес, ни в Кологреевку.

Шурале фыркнул, продолжая махать щеткой:

– У-у, вон ты как заговорил. Аж шерсть дыбом. Или ты ругаться вышел? А, может, подраться? Так я могу!

Он завертелся, нелепо вскидывая руки и взмахивая щеткой, как будто рубил воздух невидимым мечом. Выглядело это так смешно и глупо, что Данька, не сдержавшись, едва заметно усмехнулся. А потом снова поник:

– Не хочу я драться. И ругаться не хочу. Ничего не хочу. Лучше бы я вообще ни с кем не знался.

– Что ж ты, с камнями теперь будешь говорить? Или с жабами?

– Жабы хоть не врут. И не пускают пыль в глаза, чтоб потом хихикать за спиной.

– Вон оно как. Девки щебечут, а ты стоишь как пень после грозы – обугленный и дымишься.

– Да у них все не по-настоящему! Голову морочат красой, а глянешь внутрь – а там… – Данька махнул рукой.

Шурале усмехнулся и погладил коня:

– Ну, ты даешь… Зазнобу, стало быть, по фасону выбирал? Чтобы глаз блестел, да коса колосилась? А нрав какой – потом разберусь, так?

– Выходит, что так, – Данька пожал плечами. – Аленка красивая. А об остальном я не думал как-то…

– Не думал, ага. Или не хотел? Может, у тебя голова в небо улетела, как мой глупый кочан?

Данька сорвал травинку и начал жевать. Жевал долго, почти минуту. Вспоминал те редкие встречи, которые у него с Аленкой случались. Тот момент, когда она героем назвала, когда он репейников на рубаху нацеплял. И когда с покоса на его телеге ехала и позвала на кладбище ночью. Знала ведь, что он мертвяков боится? Да об этом, считай, вся деревня знает. Значит, насмехалась опять? Ведь на погост тогда так и не пришла. Не потому, что не смогла, а потому, что вовсе и не собиралась?

А еще Данька вспомнил подслушанный нечаянно разговор между Аленкой и Ульянкой – тогда, на общем сходе, после того, как Райку наказали. Выходит, Аленка и вправду подругу оговорила? Вот почему она тогда злилась…

Все это Данька вспоминал, жуя травинку, потом вздохнул:

– Ты прав. Я не хотел видеть, что за красотой всё не так ладно. Придумал сказку и поверил в неё. Понимаешь?

– Понимаю, – Шурале улыбнулся и погладил Тишку. – В сказке всё шелковое, улыбается и не кусает за палец. А в жизни… Вот скажи, глядя на этого коника: что ты видишь?

– Коня, – недоуменно отозвался Данька.

– Ха! Да ты посмотри получше. По вашим людским меркам – конь, что старый чугунок: кривой, щербатый, облезлый. Ножки короткие, масть невнятная, спина как у старой табуретки. А ты ведь его выбрал. Не за прыть, не за стать, а потому что сердце кольнуло, да?

– Мне грустно стало оттого, что он такой одинокий и никому не нужный. Прямо как я. Захотелось ему помочь.

– То есть, коня выбрал сердцем, а зазнобу – глазами. Так и ходил потом: глазки полны, а сердце пустое. Не диво, что тебя так перекособочило. Что ж ты так через пень-колоду решаешь?

– Ну, и вопросы у тебя… – буркнул Данька.

Что возразить на последнее замечание Шурале – он не знал. И теперь снова погрузился в раздумья. Ну, надо же – деревянная башка у этого конокрада, а говорит он не совсем глупые слова…

– А вторая-то что? – Шурале почесал затылок – как будто кору поскреб. – Ты о ней ни гу-гу.

– Ты о ком?

– О той, которая с тобой пришла. С ней что не так?

– Про нее я вообще говорить не хочу! Она предательница.

– Ух ты! Громко сказал – как из ружья пальнул. А в чем провинилась-то?

– Она дважды предала. Сначала подругу, когда ее вещь намеренно на пне оставила. А потом – меня, когда молчала про содеянное. В глаза смотрела, была рядом, притворялась хорошей, а сама… Она еще хуже.

Данька скривился и подтянул колени к себе, обняв их руками.

– А ты с чего решил, что она тебе доложиться должна? Ты ей кто – старый пень с корнями али большая репка, которой все кланяются? – спросил Шурале.

– Ну… – Данька задумался.

И правда – он ведь с Ульянкой до этого похода в лес даже не общался наедине. Так, видел среди остальных, знал, из какой она семьи. И все, пожалуй. Назвать ее другом? Нет, это слишком громкое слово. А как назвать человека, которого несколько раз спасал, делил с ним еду, о котором заботился,