Урманов дар - Женя Гравис

Бродить по лесу с Ульянкой было даже… увлекательно. Иногда она, конечно, упрямилась и сердилась. Но могла ведь и поговорить, и посмеяться вместе, и обед приготовить… Только все это тоже враньем оказалось. И это злило еще сильнее. Снова в дураках оставили.

– Мне казалось, мы попутчики, товарищи по несчастью, – ответил наконец Данька. – Но все это, выходит, тоже выдумкой было. Лучше бы врала, ей-богу, а не таила в себе.

– А ты не думал – чего молчала? Может, язык проглотила? У меня такое бывало, еле вернул потом.

– Молчала, потому что ей все равно! Как и остальным.

– Или просто боялась? Не знала, как быть?

– А чего бояться-то? Что я ей мог сделать?

– Ты сам, когда штаны рвёшь – не бежишь по деревне с криком: глядите, срамота приключилась! А она не порты порвала, а, считай, в навозную кучу с размаха плюхнулась. Ну, стала бы она перед тобой грязным подолом махать – как бы ты ответил?

Данька снова задумался. Хоть и говорил Шурале порой непонятно, с оговорками, но смысл Данька, кажется, улавливал. Если бы ему Ульянка сразу сказала про серьгу – что бы он сделал? Вспылил бы. Непременно. Может, и сорвался бы. Но ведь не сильнее, чем сейчас.

– Лучше уж сразу показать, какой ты есть. Пусть злой, пусть дурной. Но по-честному. А не так – играть в дружбу, а потом подножку подставить.

– А ты вспомни: она потом за той самой Аленкой в лес попёрлась, как есть – с глазами круглыми и ногами дрожащими, – продолжил Шурале. – Кисточку свою на пне оставила. Значит, совесть у неё, как мышь в кадушке: жива, хоть и пищит от страха.

– Я все равно ее никогда не прощу! Такой обман не прощают.

– Меня же ты простил, – тихо сказал Шурале. – Помнишь? Когда меня дуб зажал? Ты тогда пыхтел как самовар от злости, но все равно меня вытащил. Не бросил.

– Это совсем другое!

– А почему другое? Я ж с тобой по-нечестному поступил и даже не сказал «извини». А она, выходит, раскаялась – сидит вон, плачет, винит себя. И ты на неё злишься больше. Почему так?

Данька не ответил – лишь сильнее обхватил колени руками и уткнулся в них головой, которая просто разламывалась от сумбурных и запутанных мыслей. Как же все сложно…

Вода тихо журчала, Тишка пофыркивал, а Шурале снова чистил коня большой щеткой.

* * *

Ульянке казалось, что она сейчас захлебнется от рыданий и нехватки воздуха. Слезы буквально душили и даже не думали заканчиваться. Рукава рубахи промокли насквозь, а Ульянка все сидела, уткнувшись в колени, и не хотела двигаться.

Слишком страшным было то, что показало зеркало. Она-то думала, что в деревне, конечно, волнуются о пропаже, ищут… Но чтобы так. Нет, такого даже в самых страшных кошмарах она представить себе не могла. Сердце отказывалось в это верить. По сравнению с тем, что происходило в Кологреевке сейчас, публичная порка показалась ей таким пустяковым наказанием. Подумаешь: десять минут позора. Но это…

И Ульянка продолжала рыдать, потому что понимала: ничего уже не исправить.

Кто-то неслышно подошел к ней со спины. Пахнуло хвоей и ландышами, а на плечи опустились пальцы – легкие, невесомые. Потом приподняли и потянули за собой. Она пошла, не глядя и едва переставляя ноги. Сейчас ей было все равно, куда ее ведут – в чащу, в болото, на съедение волкам или в берлогу к медведю. Да какая, в общем-то, разница?

Но привели ее, как ни странно, не в логово дикого зверя, а в тихий тенистый ольшаник , где было сумрачно, прохладно и спокойно, а из-под корней бил родник с прозрачной водой, образовав небольшой омут. Ульянка уселась на мягкий мох и застыла, глядя в свое отражение. Оно трепетало и дёргалось, будто не хотело быть её лицом. Словно вода пыталась смыть с него лишнее, чужое, налипшее на кожу как мусор.

– Умойся. Станет легче, – шепнули ей в ухо.

Она опустила руки в воду – холод был обжигающий, но приятный. Промыла пальцы, набрала в ладони воды и опустила туда лицо. Вода текла по щекам, смывая слезы, пыль, грязь. И еще боль. Глаза перестало жечь солью. Ульянка снова набрала полную пригоршню и глотнула – чистой, хрустальной почти пьянящей воды. Спазм в горле наконец разжался, и она смогла глубоко вдохнуть.

Голос соврал. Легче не стало. Но стало спокойнее.

– Я совсем запуталась, – сказала Ульянка своему отражению.

– Немудрено, – отозвался тихий голос сзади.

Кому он принадлежал – она понять не могла: в воде за ее плечом больше никто не отражался. А обернуться – боялась.

– Если запуталась – самое время распутать, – прошелестел голос.

Тонкие легкие пальцы взялись ее за косу и начали медленно расплетать. Через несколько минут копна волос рассыпалась по плечам, а голова сладко заныла, ощутив свободу.

Пальцы пробежались по волосам, поглаживая, выбирая из них мелкие травинки и мусор. А потом Ульянка почувствовала, как по спутанным прядям заскользил гребень – тихо, осторожно, сверху вниз… Руки были чуткие и ласковые, расчесывали плавно и спокойно, не дергали, натыкаясь на колтуны, а мягко их распутывали.

Эти размеренные, медленные движения успокаивали и дарили утешение. Прямо как в детстве, когда мать плела ей маленькой косу. Это был ежедневный утренний ритуал, который закончился, когда она научилась делать это сама.

Ульянка вдруг поняла, что скучала по простой заботе и ласковому участию. Когда тебе просто дают толику доброты и нежности, ничего не требуя взамен.

Она почувствовала себя снова маленькой девчонкой, прикрыла глаза и отпустила все плохие мысли вглубь – на дно заводи. Пусть тонут, пусть погружаются в омут, пусть падают на землю, как травинки и колючки, застрявшие в волосах…

Руки продолжали расчесывать, а Ульянка сидела, замерев и вспоминая детство. Гребень словно расчесывал не только колтуны, но и что-то старое, утраченное. Каждое движение будто вытягивало из глубин памяти почти забытые воспоминания.

Ульянке семь. Она в сарайке, где находится мастерская отца. Тут хорошо. Пахнет глиной, тихо шуршит гончарный круг. Отец смачивает руки водой, обнимает ладонями бесформенный рыжий комок – и тот начинает чудесным образом менять форму, расти вверх и вширь. Ульянке это кажется волшебством, и она готова бесконечно смотреть и гадать, что же на этот раз получится у отца – кувшин, горшок или большая чашка.

Однажды она взяла готовую миску, обмакнула щепочку в жидкую белую глину, похожую на сметану