Урманов дар - Женя Гравис

Только не думай, что тут сказка, и все по волшебству само собой случается. Не обещаю, что лес полюбит. Но он тебя примет – если сама примешь. Работы тут много. Скучать не придётся. Со зверьми, как и с людьми – надо уметь верное слово найти.

Ульянка задумалась, снова погладила спящего барсука.

– Не торопись, – подсказал Урман. – Переживи ночь. Утро всё покажет.

* * *

Проснулся Данька с первыми лучами солнца и от громкого щебетания птиц. Отвык уже от петушиного крика за последние дни. Спалось в лесу очень крепко и спокойно. А здесь, на Урмановой поляне, мох был нежный как пуховая перина. На перине Даньке ни разу спать не довелось, но однажды на ярмарке он пальцем такую потрогал. Мягкая оказалась, как сдобное тесто у матушки.

При мыслях о матушке Данька немного поежился, а потом тряхнул головой. Нет уж. Теперь он не позволит собой помыкать и попрекать. Хватит. Вырос уже.

Он сходил к ручью, умылся, нашел Тишку, который пасся невдалеке и объедал траву. Подошел и обнял за шею: «Ну, что, готов ехать домой?». Тишка азартно кивнул – видно, тоже стосковался по дому. Да и Данька, если честно, соскучился, хотя еще никогда в его жизни таких удивительных приключений не случалось. Разное произошло за эти дни – и хорошее, и плохое. И это было… как в чудесной, хоть и немного страшной сказке. Что ж, все сказки рано или поздно заканчиваются.

На поляне их уже ждали остальные. Урман стоял молча, скрестив руки и глядя, как Данька подхватывает и усаживает Аленку боком на коня. Она по-прежнему молчала и улыбалась. И Данька лишь надеялся, что она обратно станет собой, когда вернется в деревню, как и пообещал Урман. Он ведь врать не станет? А расспросить Аленку непременно надо будет – и про серьгу, которую якобы Райка присвоила, и про свидание на кладбище, и вообще… Но потом. Сначала – в Кологреевку доставить.

Ульянка стояла рядом и тоже молчала, лишь сжимала что-то пальцами в лакомнике. Говорить с ней Данька не хотел. Она еще вчера вечером пыталась к нему подойти и что-то сказать – он не стал слушать, ушел. Зачем? И так все понятно. Испугалась, позавидовала, глупость совершила… Нет уж, пусть старосте и остальным деревенским это объясняет. А Данькина задача – доставить обеих в Кологреевку в целости и добром здравии. Ну, если можно считать здравие обеих добрым.

– Погодите! – к ним скачками бежал Шурале, нелепо размахивая какими-то мешками. – Ладно, башка у вас пустая, а кто с пустыми руками едет? Я тут, считай, всю ночь собирал грибы-ягоды в дорогу!

– Поганки? – усмехнулся Данька.

– А я их имена не спрашивал! Кто попрыгал в мешок – тот и годный гриб!

Шурале привязал поклажу к Тишкиной спине и протянул руку:

– Ну, бывай, парень. Может, свидимся еще.

– Не дай бог, – улыбнулся Данька, но руку пожал. – Век бы тебя не видать больше.

– Вот и я о том! А все ж дорожки в лесу кривые, видит пень, еще столкнемся!

Данька повернулся и протянул руку Урману. Тот пожал, да с такой силой, что Данька чуть не охнул. И откуда в нем столько? С виду вроде совсем не богатырь.

– Счастливого пути, – пожелал хозяин леса. – Дам вам провожатого, она короткой дорогой проведет.

Он протянул руку, свистнул – и на ладонь ему села сорока. Очень знакомая, кстати, сорока. Она наклонила голову, уставилась на Даньку синим глазом и спросила:

– Ну, что, дурак, нагулялся?

А потом вспорхнула, уселась Тишке на голову между ушей и скомандовала:

– Что встал? Поехали! Прямо давай!

Данька дернул повод, оглянулся и увидел, как Ульянка что-то тихо сказала Урману напоследок, а он кивнул.

Провожатый в виде сороки не подвел – дошли они и вправду быстро. Птица, устроившись на конской голове, периодически покрикивала, куда поворачивать. И это, пожалуй, был единственный шумный звук за те два часа, что они добирались домой.

Данька молчал. Ульянка тоже. А Аленка – тем более. И лишь когда впереди показался огромный пень, на котором лежали горбушки хлеба и пирожки, Данька понял, что шаги за спиной вдруг стихли.

– Даня… погоди.

Он остановился и обернулся. Ульянка стояла – очень прямая и серьезная, все так же сжимая кулак в лакомнике.

– Ну, что еще? – спросил он.

– Я… я дальше не пойду.

– Что значит – не пойду? – озадачился Данька. – Мы уже почти пришли, вон мой дом видно.

– Нет, – она помотала головой. – Я поняла. Я не могу вернуться в деревню. После всего, что случилось.

– Испугалась, значит?

– Не за себя. За родных. Им еще там жить, понимаешь? А я…я лучше в лесу останусь.

– И что я им скажу?

– Скажи, что так было нужно. Что это – мое наказание. Расскажи им и старосте, и всем остальным. Расскажи все, что случилось. Ты сможешь, я знаю. Пусть рассудят по справедливости. Я просто хочу, чтобы никто больше не пострадал.

Данька снова начал злиться, сам не понимая, отчего. Лучше бы плакала или просила, ей-богу. Но Ульянка не плакала. И не просила. А говорила очень спокойно, хоть и тихо, но с такой убежденностью в голосе, что Данька сразу понял – решения не изменит. И все же он попытался:

– Послушай… Глупости все это. Я, конечно, на тебя еще сержусь. И они посердятся. А потом забудут. Мало ли что может приключиться.

Ульянка покачала головой и прикрыла глаза:

– Ты изменился, Даня. И я тоже. А они остались прежними. Так будет лучше.

Она подошла к коню, обняла голову и поцеловала в мохнатый нос: «Будь счастлив, Тишка. И будь свободен когда-нибудь». Потом повернулась к Даньке с таким лицом, что ему на мгновение показалось: она и его сейчас поцелует.

Но Ульянка лишь тихо улыбнулась и сказала, глядя в глаза:

– Ты настоящий герой, Данил. Просто знай это. С волшебным конем или даже без него. И прости меня, если сможешь, – а потом погладила Аленку по руке и добавила. – И ты, Алена, прости. Ступайте.

– Погоди! – вскинулся Данька в последней попытке ее остановить. – Как ты дорогу отыщешь? Ты же там пропадешь одна.

– Меня проводят.

Ульянка подняла руку, и на нее с конской головы вспорхнула сорока.

– Пр-ровожу! – крикнула она.

Данька покачал головой, но понял, что спорить бесполезно. Слова застряли у него в горле, и он просто не мог сейчас придумать, что сказать. Внутри смешалось столько разных мыслей, что он не знал, какая из них сама важная и нужная.

Потому просто промолчал. И смотрел, как Ульянка уходит