Автостоп по краю лета - Алексей Крайнов

После переодевания меня провели мимо КПЗ и вывели в коридор. Там поставили лицом к стене – руки между дверей камер – и обыскали. Должен заметить, происходящее точно описывалось словом «шмон».

Следующая сцена: меня разворачивают и требуют раздеться догола – осмотр! Какого хрена меня шмонать да ещё раздевать, когда я только что надел выданные казённые тряпки?

Дальше – глубокий присед на полминуты, на случай припрятанных запрещённых вещей – догадайтесь, где.

В глубоком приседе начинаешь понимать на физическом уровне: ты здесь на правах арестанта, нормального человеческого отношения не жди.

Ни капитана, ни второго человека, помогавшего ему с оформлением, я не видел со вчерашнего дня. Они сделали свою работу, и я был передан на следующий исполнительский уровень. Как гладко, однако!

По завершении ритуалов в коридоре один из сопровождающих открыл ближнюю ко мне дверь и подтолкнул меня внутрь: «Проходим!»

* * *

Здесь уместно вспомнить рассказы брата моей бабушки, очень старого дядьки с синими наколками на руках, который отсидел в сталинские времена. Один эпизод, мне запомнившийся, был из блатных анекдотов. Вполне возможно, дядька наблюдал такое своими глазами.

Арестанты ждут нового сокамерника. Прошёл слух, что это знатный блатной, близкий к ворам в законе. Но уверенности не было, полагалось испытать человека. Зная обычаи, блатные, завидев его у входа в камеру, кидают перед ним на пол чистое белое полотенце.

Перед новичком несколько вариантов поведения. Правильный только один.

Чувак не взял это полотенце, не вытер пот с лица, не закинул себе на плечо, не перекинул его другим.

Он вытер о него ноги и прошёл в хату.

Все, кто находились в камере, всё поняли, – даже те, кто не был в курсе, что там вообще происходит.

* * *

Вы сейчас подумали (надеюсь, нет), что я тоже ждал полотенца, потом эпично вытер о него ноги, ну и в следующих главах по сценарию – сделал на зоне карьеру и стал своим в блатном мире? К счастью, как и раньше, жизнь моя складывалась проще и прозаичнее.

Я просто вошёл в камеру и огляделся.

Помещение средних размеров, глубиной метров в восемь, заканчивалось столом с двумя стульями. В ширину в нём набиралось метра три с половиной – длина двухъярусной койки плюс пространство для узкого коридора. Над столом, под потолком – минимального размера зарешеченное окно.

Воздух в помещении был тяжёлый, влажный, пахло табаком, висел дым – кто-то курил у стены.

С потолка свешивались две голые лампы. Слева, в два этажа, перпендикулярно стене и почти впритык стояли кровати с панцирными сетками – всего штук десять. Справа от двери я заметил большой, закрытый крышкой бак; скоро я узнаю, что он называется парашей. Слева, у противоположной стены, – раковина с одним краном.

Люди заполняли тесное пространство: визуально все кровати были заняты; наряду с курящим ещё один человек медленно прохаживался вдоль стены.

Один из арестантов, сухой, костлявый дед с цепким взглядом, показал мне на место, где я мог приземлиться: кровать на втором этаже, почти под лампой, через ряд от дальней стены у окна, единственная свободная койка.

Я пока не знал, плохое это место или нет, и вообще важно ли это. На самом деле это был серьёзный момент, и с койкой мне повезло. Позже, по мере ротации арестантов, у меня появилась возможность сменить её, и после одной такой пробы я с радостью вернулся туда, откуда начал.

Не зная тюремных обычаев и следуя направлению, полученному от деда, я молча прошёл к свободной койке и попробовал заправить её выданным бельём.

На тонком замусоленном одеяле не было никакого пододеяльника. Оглянувшись на соседей, я понял: он и не подразумевался. Матрас был старым и грязным, с комками, но всё-таки был. Я закрепил на нём, как сумел, выданную простынь и засунул жидкую плоскую подушку в наволочку. Свернул и на время положил в ногах одеяло.

Позднее, наблюдая за другими новичками и старожилами, я пойму, что в общем случае от нового человека ждут небольшого рассказа о себе: как зовут, откуда, чем занимаешься в жизни, как сюда попал – без литературных подробностей, но с определёнными деталями, позволяющими понять твою историю и статус. Отсюда арестанты будут знать, чего ждать от тебя в этом замкнутом, непростом, набитом людьми пространстве.

Но пока, не обременённый знаниями об ожиданиях сокамерников, я обустроил свою койку и улёгся поудобнее, пытаясь разобраться, что тут вообще происходит.

Знакомый мне дед был «прописан» на первом этаже у стены, там, где дверь. Вроде бы не самое топовое место: бак с крышкой не так уж и далеко. Мне понадобится месяц, чтобы понять, что его туда привело.

Он чаще сидел, чем лежал, на своей койке, иногда медленно прохаживался по коридору в камере. Хоть я и называл его про себя дедом, человеку этому не было, наверное, и шестидесяти. Он был среднего роста, носил бородёнку, почти целиком седую. Тонкие, не такие уж и короткие волосы зачёсывал назад. Несмотря на возраст и худобу, судя по всему, он тут был за старшего – мог позволить себе окликнуть других арестантов, что-то прокомментировать, направить новичка вроде меня. По типажу он напоминал Репку, персонажа одной из повестей Гиляровского – был там такой боевой сухой старик, бурлацкий атаман, который всех строил и одновременно держал уважение к себе.

Следующими от Репки внизу, на первом этаже, чуть правее меня, на кроватях сидели двое мужчин, которые почти беспрерывно разговаривали.

За какой-то час я успел узнать, что один из них грек, правда, местного происхождения, что его ежедневно допрашивает опер, то есть оперуполномоченный, работающий над уголовными делами, что он каждый допрос выпрашивает у опера две сигареты – для себя и своего соседа, и что тюремная история ему знакома, надоела, и как только и если он выберется отсюда, тотчас уедет в Грецию.

Вторым был немного полный мужчина, по профессии прораб. Его истории были попроще, он рассказывал о работе на стройке и далёкой семье. Мужчина морально поддерживал Грека и одновременно постоянно жаловался на голод. «Не знаю, что он тут стенает, – подумал я в тот момент, – по крайней мере, завтрак был нормальный».

Другой народ в большинстве своём молча лежал по кроватям, изредка перекидываясь фразами или спускаясь к столу под окном – постоять, походить или покурить.

На столе стояли побитые эмалированные кружки, и я догадался, что они