Автостоп по краю лета - Алексей Крайнов

Глава 50

Понемногу я подмечал и другие детали тюремной жизни.

Никому из моих соседей, не говоря уж обо мне, не приходили письма и тем более посылки или передачи. Не знаю, с чем это было связано: с составом аудитории заведения или с местными порядками, – но выглядело это странно и даже подозрительно.

Невозможно было чистить зубы – ни утром, ни вечером, никогда. Никому не давали базовых средств – щётки, пасты. О бритвах и речи нет. Приходилось привыкать к полному бомж-ощущению вынужденной неумытости и неопрятности.

В конце недели нашу камеру отправили в «баню». Кавычки поставлены не просто так. Большего издевательства над этим понятием я не видел! Баней здесь называли комнату в ржавом, обваливающемся кафеле в конце того самого коридора. В этом жутком помещении были устроены три верхних душа, из леек которых слабой струёй стекала холодная вода. Горячей воды не предусматривалось. Мыло отсутствовало как таковое. На такую «баню» каждому отводилось три минуты, после чего «чистую» партию криками выгоняли – и заводили следующую. Такое удовольствие предоставлялось по желанию раз в неделю.

Надо бы сказать и о параше, однако подробности расписывать не хочется. Отмечу только, что раз в день, утром, по очереди арестанты парой выносили бак в туалет – таковой, оказывается, существовал в здании спецприёмника.

Ещё одно важное для меня наблюдение: курение, или, более точно, привычка курить, – критически слабое место в характере и даже в личности курильщика. Истории с операми, использующими эту зависимость в своих целях, случались и здесь.

Глядя на людей, по своей воле висящих на этом наркотическом крючке, я вывел для себя следующее: как не пробовал табачной заразы раньше, так не собираюсь и в будущем.

Проведя недельку в тесном помещении, где влажный воздух сгустился от дыхания скученных людей и постоянного табачного дыма, я стал всерьёз воспринимать рассказы о том, что кто-то в таком месте подхватил туберкулёз. Поделать с этим ничего было нельзя. Такие страхи могли только добавить страданий: ах, как я вообще сюда, бедный, попал!.. Так что я старался на этом не фокусироваться – и просто следил за тем, чтобы на близкой дистанции ни с кем не разговаривать.

Как я упоминал, по мере выхода арестантов на свободу или перемещения их в другие камеры освобождались койки, и оставшиеся сидельцы могли сменить место. Опробовав такие перемещения, я понял, что моя изначальная локация в этой камере была очень даже неплохой: второй ряд от окна, то есть близко к щели со свежим воздухом, и далеко от параши – тоже бонус. И ещё на втором ярусе оказалось лучше, чем на первом. Несмотря на круглосуточную лампу, сверху не было соседа, который мог вертеться, храпеть, подниматься и спускаться через мою койку к себе, да и вообще загораживать белый свет. Так что всё дальнейшее время я старался занимать второй ярус на кроватях примерно в таком же расположении.

Однажды я заметил, как один из моих соседей ковыряется в своей рубахе. «Гниды забодали», – пояснил он.

При описанной выше обстановке с «баней» и отсутствием смены белья у некоторых в одежде заводились кусачие паразиты. Их давили, но этот способ не гарантировал полной очистки. Нужна была «прожарка» – прогон комплекта через горячую печку где-то на территории. Но эту операцию проводили только перед выдачей комплекта новому человеку. Если же гниды пробрались к тебе позже, например, из матраса, приходилось соседствовать с ними до окончания отсидки.

Я мог только надеяться, что в мою изношенную, но пока чистую одежду никто не проберётся.

Кстати, капитана Снегирёва я всё-таки встретил снова, хоть и думал, что он отыграл свою партию и навсегда останется в другом измерении.

На ежедневных утренних поверках весь состав камеры выстраивался в ряд, перед строем выходили два милиционера с охраной и проводили пофамильную перекличку. Всю неделю это делали лейтенанты, которых я прежде не видел, и мои попытки задать вопрос об обещаниях капитана Снегирёва они возвращали мне словами: «Снегирёва и спрашивай».

И вот, под конец недели, утром, я вдруг вижу заходящего к нам на поверку рыжеволосого Снегирёва, на этот раз в фуражке. Он притворился, что не помнит или даже не знает меня, а в конце поверки, когда я повторил свой старый вопрос, он просто проигнорировал его, как когда-то сделал и при моём оформлении.

Так я, во-первых, понял на личном опыте, почему ловящим и охраняющим тебя людям верить нельзя, и, во-вторых, окончательно перестроился, перестал ждать чуда и принял своё положение как есть: я такой же арестант, как мои соседи. И сидеть мне полную норму – без поблажек.

* * *

Из забавного в первую неделю: Грек со своим другом перешли от бесед о делах и семьях на невероятную в местных условиях тему. Они говорили о блюдах, готовке, о том, что самое вкусное ели в жизни и какие рецепты хотели бы проверить!

Вопросы кулинарных пристрастий они обсуждали сначала скромно, кратко и изредка, но постепенно пристрастились и стали вдаваться в волнующие подробности скворчащего на сковородке жирного мяса, лука, правил нарезания белого и чёрного хлеба, происхождения сортов колбас, рецептов редких греческих супов и обаяния простого жареного сала.

Эти поразительные диалоги звучали на всю камеру, вызывая понятное брожение в рядах голодных молчаливых сидельцев.

Я вспомнил Салтыкова-Щедрина с его двумя генералами, которым на острове не хватало мужика. Мужик должен был превратить кулинарные фантазии голодных генералов в реальность. Помню, что, читая в детстве щедринскую историю, я удивлялся: зачем распалять себя картинами еды, когда ты и без того мучишься от голода? Лучше же наоборот – об этом не думать!

И вот на моих глазах два человека, пусть и не генералы, занимались тем же, да ещё и терзали окружающих.

Их просили сменить тему, прекратить и так далее. Это помогало, но только временно; на следующий день, ближе к ужину, они вновь брались за старое.

Глава 51

В такой особой среде и специфическом режиме я нащупывал собственный вариант долгосрочного выживания.

Через несколько дней у меня выработался определённый подход: нужно проводить время так, чтобы оно летело быстро. Растягивать удовольствие в этом месте точно не следовало.

В отсутствие минимальных средств развлечения в виде упоминавшихся прежде книг, газет, бумаги, радио, телевизора, не говоря уж о каких-нибудь шахматах или картах, оставалось подчиняться общему расписанию, выстроенному вокруг трёх приёмов пищи,