Автостоп по краю лета - Алексей Крайнов

в этом учреждении, – тридцать суток. Обычно эти дни уходят на выяснение и подтверждение личности и проверку наличия за тобой каких-либо правонарушений, требующих особого отношения. Дольше этого срока в нашем изоляторе никого не держали, в худшем случае, если на человека что-то находилось, он переводился куда-то дальше. Но и меньше тридцати было редким исключением; только позже я увидел, как это работает.

Осознание этой новой, длительной реальности требовало перестройки мышления. Мне следовало лучше понять, где и с кем я нахожусь. В свою очередь, переосмысление ситуации прямо влияло на моё поведение.

Уже через неделю экспромт с отжиманиями в камере мне самому вспоминался как неуместный и наивный – анекдотичная сценка, которая, не удивлюсь, могла долго и со смехом передаваться дальше её свидетелями.

Репку вызвали с вещами на выход через два дня после нашего знакомства. Он провёл здесь полные тридцать суток и знал день освобождения. Ни с кем не прощаясь, он просто скрутил свой матрас со всем бельём и вышел с ним из камеры.

* * *

Наиболее важным открытием, выведенным мною из наблюдений первой недели, было сравнение тюремной пайки с нормальными порциями, отвечающими человеческим потребностям.

Если в двух словах, я был уверен, что примерно треть, если не половина положенного заключённым рациона экспроприировалась где-то наверху, не доходя до камер. Думаю, эта часть еды оседала на уровне спецприёмника или центральной кухни, а скорее всего – и там, и там. Судя по нашему пустому супу и каше, отбиралось лучшее, а арестантам отдавалось что останется.

Почему я думаю в таком ключе? Просто мне сложно представить, что государство в конце двадцатого века могло официально, в трезвом уме терроризировать людей таким образом, что за месяц они поголовно превращались в худые стручки из костей и жил.

Я всё удивлялся нездоровой худобе Репки, когда его встретил, а это просто шла его последняя здесь неделя!

Скоро я понял, что в другом виде отсюда и не выходят.

Вот как выглядел ежедневный паёк каждого сидельца. Все оценки я даю, вспоминая размеры порций и делая вывод из этого об их объёме и весе. Итак, паёк:

 ● Завтрак: каша на воде, объём на вид 200 миллилитров; кусок чёрного хлеба, 50 граммов; кружка чёрного чая – 200 мл.

 ● Обед: жидкий суп без мяса, рыбы или другого видимого белка, 250 мл; кусок хлеба, 50 г.

 ● Ужин: такая же каша (всего было два или три вида за весь месяц), 200 мл; хлеб, 50 г.

Никаких персональных передач кому-либо за всё пребывание в камере я не видел. Поэтому нельзя сказать, что на описанной пайке жили брошенные, без связей и родных, арестанты. Так жили все, кого я там перевидал.

Самым интересным и парадоксальным для меня оказалось то, что сразу подметил Репка: моё трёхдневное голодание до приземления в спецприёмнике было совершенно тактическим для организма событием. Безусловно, в эти три дня я уставал, уверен, что немного похудел, я определённо чувствовал серьёзный голод и точно был не в лучшем настроении. Но такая короткая, хотя и мощная голодовка оказалась приемлемой для организма.

Грубо говоря, это примерное время загона зверя охотниками в палеолите. После нескольких дней погони зверь пойман и убит, от него отрезана и поджарена на месте нога. Быстро восстановив физическую форму достаточной пищей, основную тушу охотники спокойно оттащат на племенную стоянку.

Примерно так, я думаю, среагировало моё тело после первого завтрака и обеда в камере. Мне показалось, что дела неплохи, и я даже смог отжаться больше двадцати раз – близко к моей норме в тридцать. Скажу для сравнения: в последнюю неделю я выполнил то же упражнение и смог отжаться лишь дважды, дальше трясся и дрожал – сил не хватало, да и продолжать не хотелось.

Вспоминается древнее зеноновское сравнение Ахиллеса и черепахи, только с переформулировкой вопроса «Кто придёт первым?» на «Что первым убьёт тебя?»

Уже к концу первой недели стало ясно, что длительная черепашья диета убивает меня увереннее ахиллесовского голодного рывка в три дня. А шла только первая неделя – за ней ещё три!

Хоть каким-то спасением было то, что в течение дня позволялось лежать на койке и «гореть» – именно так ощущало тело исчезновение жира, а потом и мышц. Идти куда-то и что-то делать от нас не требовали. Думаю, что иначе, при физической работе поверх такого пайка, наше бытие быстро превратилось бы в шаламовские рассказы о том, как стать доходягой и откинуть коньки за месяц.

Не захочешь, а вспомнишь мужика с набережной: «Вас будут жестоко карать и мучить. Те, кто не следовал за мной, потом страдали и раскаивались. Они терзались, горели и плакали…» Его угрозы реализовались близко к тексту!

На всём этом фоне не удивляет то, что у нас никогда не было и прогулок.

Весь свой месяц мужики безвылазно сидели в тесной тёмной камере с окном-бойницей, закрашенным матовой краской – чтобы чего не увидеть на свободе. И никто особо не бухтел про прогулки, в том числе потому, что ходить люди не хотели и часто просто не могли.

Это ежедневное мучение с горением на медленном огне начало разрешаться только к концу месяца.

Организм – удивительно мощная, умная и живучая штука. Он сжигал себя настолько, насколько необходимо, чтобы доступный дневной рацион становился достаточным для поддержания нового уменьшенного веса – без его дальнейшего падения.

Только на этой стадии, став настоящим дистрофиком, можно было перестать медленно исчезать при выдаваемом тюремщиками издевательском пайке.

Соглашусь и с тем, что отмечали многие классики арестантской жизни: тот, кто на свободе был высоким, большим и толстым, в краткосрочной перспективе переносил голод легче: ты горишь, но если есть хотя бы небольшая физическая нагрузка, тратится в первую очередь жир. Он так и задуман – быть хранилищем дополнительной энергии на случай недостатка еды. Однако если история затягивается, то, когда жир выгорает, этим людям становится сложнее, чем другим: до баланса с пайкой, которая одинакова для всех, им придётся уменьшиться значительнее, чем среднему человеку, и это произойдёт за счёт мышц и здорового тела.

Я помню эту нирвану: ты лежишь на кровати и вдруг осознаёшь, что тебя не жарит, ты не злой от голода, ты даже о’кей, пусть и слаб, только непривычно остро торчат коленки… Такого физиологического просветления я достиг лишь к последней неделе в этом заведении, точнее, в самые последние дни.

Впервые я почувствовал, что хочу встать и пройтись по свободному пространству вдоль стены. Сначала меня хватило только на пять минут, но и это было необычно.

Эта магия