Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

Вот такой уж он уродился. Так называемые реформы сильно переменили его и без того непростой характер в худшую сторону. Тетка Настя по телефону могла часами жаловаться, что муж весь на нервах, взрывается, как порох, кидается на всех, как бешеная собака, и прочее и тому подобное. Мне трудно было в это поверить. Тем более она могла преподнести любую дядькину глупость как трагедию мирового масштаба. Я знал за ней эту слабость.

Но, приехав в гости, я убедился, что если тетка и сгущает краски, то самую малость. Черная полоса в жизни моего дядьки никак не менялась на белую, и не было ей конца. Все, все было не так.

Мне дядька постоянно улыбался, но как-то очень уж возбужденно и нервно. И от этого всем и даже мне было как-то не по себе. Как на бочке с порохом. Никто не знал, когда она рванет и кто при этом уцелеет, а кого разорвет на куски.

Продержался он недолго. Срыв случился во время сбора земляники. Тетка с дядей и Саней рвали ягоду на склоне горы. Я же спустился в ложок и там, в высокой траве, нарвался на отборную крупную землянику.

Через пару часов ко мне прибежал братишка. Давясь слезами, он выкрикнул, что папка бьет мамку. Увиденное потрясло меня. Тетка, собирая ягоду, молча ползала на четвереньках по траве, а дядька матерился и пинал ее кирзовым сапогом в толстую задницу.

– Только жрать и способна, сука! – пожаловался он мне. – Я уже второе ведро рвать начал, а она, корова жирная, еще и полведра не насобирала… Но я или убью ее, или научу работать!

Он хотел ее пнуть еще раз, но я решительно загородил тетку. Дядька попытался отодвинуть меня. Я сразу почувствовал его бешеную силу, которая многократно возрастала во время вспышек безудержного гнева. Недаром его побаивались в деревне. Но я устоял. Унижать дебошира (свалить на траву, завязать в узел и тем более бить) в присутствии жены и сына было как-то непедагогично. Дядька тоже сдержался и, матерясь, побежал к машине.

Его безобразная выходка поставила меня в тупик. Конечно, лютовал он не от хорошей жизни. Зарплату в совхозе не платили восьмой год. Откуда ее взять, если кг элитной овечьей шерсти стоил дешевле килограмма пакли или пачки сигарет, а литр молока дешевле литра газировки…

Чтобы как-то прокормить семью, приходилось держать большое хозяйство, заготавливать сено и лес на продажу, добывать лис, зайцев, шить шапки из их шкур, варить печи для бань, торговать самогоном…

И цена за хронические перегрузки была положена немалая: до колен болталась грыжа, месяцами не проходил кашель, болела спина, постоянно прихватывало сердце, во рту в верхнем ряду торчал только один зуб. Поневоле волком завоешь. А тут еще, связавшись с самогоноварением, дядька и сам стал крепко попивать. Курс реабилитации от «реформ» ему явно пошел бы на пользу.

Но при этом я чувствовал в его выходках и существенную долю самодурства и вседозволенности человека, без которого никто не может обойтись и которого никто не может поставить на место. Пуп земли, кормилец, добытчик, вот и куражится.

Я попытался поговорить с ним, остудить его забубенную голову, привести в чувство. Но он ничего не хотел слышать, матерился, орал, брызгая слюной, и бешено закатывая глаза. Вот тогда-то я и решился на крайнюю меру – демонстративно покинул его дом и поселился в палатке на берегу Зеленой.

Это был довольно сильный ход. Мной дядька всегда гордился, а моим мнением дорожил. Он отдавал себе отчет в том, что после моего демарша его осудит и вся деревня. А людского осуждения он всегда боялся. В ярости он тогда разбил свою машину. Я упоминал об этом.

Но… постепенно буян начал успокаиваться – выплеснул зло до дна из души. Даже вот отправил ко мне сыновей с деревенскими деликатесами. Сейчас мне представился повод для окончательного примирения и возможность увидеть плоды своих педагогических потуг. А еще меня разбирало любопытство. И я отправился к дядьке.

И снова черная «Волга»

В ограде у дядьки шаражились два пьяненьких мужика. Они пытались выгрузить из телеги какие-то мешки, что совсем не радовало дядьку.

– На х… вы привезли прошлогоднюю картошку? – орал он на них. – У меня что здесь, заготконтора, что ль? От людей стыдно! Вы мне за первач деньги, деньги давайте. На худой конец, дробленку или зерноотходы. А картошку мне и свою девать некуда. Через два месяца свежей накопаю!

Казалось, он вот-вот начнет охаживать своих клиентов вилами. Во всяком случае, стушевавшиеся мужики от него именно этого и ждали и держались с опаской. Но дядька сдержался. Выглядел он ужасно: узкие прорези глаз едва просматривались из-под лиловых, местами кровавых подтеков, нос смотрел в сторону, был выбит последний в верхнем ряду зуб и два в нижнем, по подбородку стекала струйка крови.

«Хорош! Это тебе не тетку бить!» – мелькнуло у меня в голове, но вслух я ничего не сказал. Был дядька и сам заметно пьян и сразу бросился мне на шею.

– Видишь, как меня, сволочи, отделали? И главное, за что? – неожиданно всхлипнул он, но сразу взял себя в руки и прибавил: – Проходи, я сейчас!

В дом он прошмыгнул почти следом за мной.

– Боится, б…, оставить меня одну, – хмыкнув, прошептала тетка, указывая тайком на свежий синяк под глазом. – Чтобы я про его фокусы тебе рассказать не успела.

Это была женщина с необъятной талией, грудями по полведра, круглыми синими глазами, давно уже покорно и где-то не без юмора принимающая удары судьбы. В смысле мужа. Она сразу принялась накрывать на стол, нарочито громко возмущаясь грубыми нравами заезжих бандитов. Не слишком проницательному дядьке было приятно чисто показное сочувствие.

– Очертенело все! – пожаловался он. – Всю жизнь жилы рву, а толку нет. Не говоря уже про человеческую благодарность. Нету ее, нету! И все, наоборот, ненавидят меня. Моим салом и меня же по мусалам! Сыновья волками смотрят, баба на меня всем жалуется. Сейчас вот вроде пожалела, а в душе, поди, рада, что ее мужа бандюки от…ли!

«Вот тебе и непроницательный!» – подивился я про себя.

– Побойся Бога, Егор! – неискренне запротестовала тетка, но дядька лишь махнул рукой.

– Люди… Да что там про людей говорить! Ты вот и то сбежал, – продолжил он перечисление своих обид. – Хоть в палатке жить, только не у