Последнее слово шамана - Иван Валентинович Цуприков

на себя Виктор. – А им-то что, упали в воду и поплыли себе дальше, и мох за ними затянулся, и как будто здесь никого и не было – лужайка. А откуда она на болоте может быть, а?

– Луг, – улыбнулся Виктору Михаил.

Тот, увидев это, даже остолбенел на месте, с раскинутыми руками, а потом и сам как расхохотался, до упаду. И Мишка за ним тоже смеялся до слез.

– Ой, Мишенька, – хватаясь за живот, присел на корточки Виктор, – ой, не могу. Смотрю, тебя нет. По сторонам зыркаю, а ты как вынырнешь из этой трясины, я и сел с испугу. И ничего не пойму. А ты как забарахтался, ой. Это ж мы на Золотую речку вышли, Мишенька! Она здесь такая же, как на Аранга-Туре, которая течет из него в Конду. Знаешь? В Конду летом и зимой течет, а когда воды много – назад течет. И здесь так же. Там есть озеро, большое, километра четыре в диаметре, – ткнул он рукой на север, – и там, – показал рукой на запад, – поменьше того раза в два. А между ними эта речка. Она подземная, под торфом, местами только оголена на болоте, как здесь. А нынче, видишь, как заросла ряской, что и проход по болоту не знаешь, где. А от нее только пятна видны, лужи. Ханты говорят, что это ее ширина.

– Да?

– Врут, конечно. Не может же она быть шире Оби? Ее даже на карте нет, вот такие вот дела. Я вначале думал, что это часть озера. Проверял, палку бросал, течение есть по всей ширине. Это о чем говорит?

– О сем?

– А о том, что она извилистая такая. Ширину ее пытался определить. Где метров десять, а где пять-шесть.

– Как?

– Да очень просто, Мишенька, по течению. То брошенная в лужу палка туда плывет, то палка обратно плывет.

– А пыба?

– Ой, этого добра здесь полно. В озерах окунь да щука. В большом озере чебак да язь с окунем, щукой, в малом окунь, но в основном щука. Оно глубже, там и язь зимует. А речка эта местами дышит зимой. Или из-за родников сильных, или из-за газа местами не замерзает. Но нефтяного пятна на них ни разу не видел.

А там, где мы жить будем, сухим летом да ранней осенью медведь промышляет. Рядом с малым озером ручей глубокий, метра под три-четыре местами, так в нем таймень ходит. Ханты говорят, когда в ручье вода по колено, медведь рыбу ловит и кушает. А когда мокрое лето, как нынче, то медведь знает, что река глубокая и рыбы ему не поймать. Так косолапый ягодой кормится, корнями, и оленем. Умное животное.

– А олан?

– Что олень? – не понял Михаила Виктор. – А-а, олень. Так он к Тишке пошел. Там у него стадо. Там оно перемешано с диким оленем. Он их смешивает, – глубоко вздохнул Виктор. – Вот такие вот дела. У дикого оленя рога красивые, а у домашнего – и смотреть не на что. Так вот у Тишки у всех оленей рога красивые. Что дикие, что домашние, все к нему идут. То Хромая Белка ему помогает и старик-филин. Может, еще кто. Тишка оленя бьет не при стаде, а заводит его, просит сына Нуми-Торума, Нёр-ойка – покровителя оленьих стад, чтобы забрал его душу к себе, в свои стада.

– Ка-ка?

– Мишенька, не знаю, сказка это или нет. Но этой ночью к тебе шаман приходил?

– Нат, – замотал головой Михаил.

– Вот как. А ко мне он приходил, орлом был, носил меня над тайгой.

– У меня балка бала.

– Хм, – улыбнулся Виктор, – а говоришь, никто не приходил. Это значит, к тебе приходил сам Хромая Белка. Вот что у ханты, что у манси, здесь их мир. Здорово, если они разрешат и нам его увидеть. Нуми-Торум – это у них здесь старший повелитель. Дальше рассказывать тебе?

– Д-та, – ежась от холода, прошептал Михаил. – У Нуми-Торума есть дети. Старший из сыновей его Полум-Торум ведает всей рыбой и зверьми. Второго сына зовут Мир-суснэ-хум, он «Небесный надзиратель», он смотрит, как ведут себя братья – люди. Третий сын Нуми-Торума, Аутья-отыр, он похож на щуку и живёт в Оби. Четвертый сын Нуми-Торума – Нёр-ойка, он – покровитель оленей. О нем я тебе уже говорил.

– Так что тебе сказал Хромая белка? – заглянул в глаза Михаилу Муравьев.

– Каза, ска-за, сказа, а, – прикусил нижнюю губу Степнов. – Хоросо.

– Ну и добре, зачит, поможет.

– А ка-а-за ч-ч-ч.

– Стоп, – поднял руку Виктор и посмотрел в небо. – Какая красота, Мишенька! Так, что он сказал?

– Яшка иди. – И проглотив слюну, без ошибок произнес: – Сам меня позовет.

– Вот видишь, Мишенька, говоришь уже без запинки, не как вчера. Помогать тебе начал Хромая Белка. А вот и Яшка к нам идет, – встал Виктор в полный рост и, смотря в болото, замахал кому-то рукой, громко закричав: – Яша, ты ли это?

– Оу-уя, я-яо-о, – то ли эхо, то ли кто-то ответил Муравьеву.

– Он, он! – разулыбался Виктор, показывая Михаилу куда-то вдаль. – Не видишь? А вон олень идет, метров триста отсюда.

Михаил встал и стал всматриваться.

– Вот там серая полоса, видишь? А справа от нее серое пятнышко удаляется. Видишь? Да не торопись бежать глазами, медленно их веди. Вон туда смотри, не своди с того места глаз, а приметишь, что оно, то пятнышко, дальше и дальше от полосы отходит. Это он, Яшка Рыскин. Если бы звучало «ы-ы-ы», то значит, Тишка, а если «я-я-я», то Яшка. Через три-четыре часа будет здесь, а может, и больше. Высохнуть успеешь.

– Так, т-тыриста метра? – не понял Степнов, почему так долго это небольшое расстояние будет идти к ним Яшка.

– Так я же тебе говорил, что река петляет. А он нас на олене встречает, на санях. Олень Ойка у него умный, как человек, знает, что Тишка плавать не умеет и поэтому воду обходит.

– Ойка?

– Старик. Старик, значит.

2

Ошибся Виктор, не Ойка звали оленя Яшки Рыскина, а Ойёшка, может, Алешка. Михаил хотел расспросить Яшку, как звали олешку, да заикаться стал, а потом и сам понял, что у оленя не было никакой клички, беззубый Яшка так всех оленей называл – Ойёшка.

Роста Яшка был небольшого, по грудь Мишке. И неспокойный. Как заводная мышка крутится, крутится, никак не угомонится, что-то ищет, что-то укладывает, не поймешь, что делает и зачем. Да еще и что-то говорит, только что, не расслышать, себе в бороду говорит: тр-р-р-р. Вот поэтому и прозвал его про себя Михаил заводной мышкой.