Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

И только когда он показал мне фото своего друга, я вдруг вспомнил о высоченном молодом человеке, появившемся в редакции с сенсационным заявлением и серебряным слитком в рюкзаке. И все сразу встало на свои места. Я понял, что тот высоченный парень и есть Евгений Чернов. Еще я понял, что и предприниматель, и Храмцов, и бойцы Мясника обложили его со всех сторон из-за двух тонн серебра и центнера золота. Значит, это был не розыгрыш. Вот так поворот!

И тут в моей голове молнией сверкнула мысль, что если бы какая-то часть этих сокровищ оказалась в моем распоряжении, то у меня отпала бы всякая необходимость связываться с криминалом, марать руки в грязи, а то и в крови. Это, повторю, не мое. Я бы устроился тренером в спортивную школу и с чистой совестью работал бы в ней не за копейки, которые платят, а вернее, не платит родное государство, а исключительно из любви к детям, профессии и борьбе дзюдо.

Следом мне пришла в голову шальная мысль ввязаться в эту авантюру на стороне Чернова: я с детства привык защищать слабых. Я решил попытаться спасти его. За достойное вознаграждение. Риск колоссальный, но… игра стоила свеч.

Ведь с помощью своей доли серебра и золота я смог бы не только реализовать свои собственные планы, но и помочь родителям, дяде, любимой, друзьям, той же спортивной школе. Благими намерениями, известно, вымощена дорога в ад.

И я решился… Теперь о конкурентах. И Храмцов, и бойцы Мясника о-очень серьезые люди. Недаром мое сердце сжалось в предчувствии беды, когда я разглядел в зарослях затаившегося Анатолия. Но все же больше всего меня почему-то беспокоил никому не известный предприниматель без двух пальцев на правой руке.

Интуиция не подвела меня. Майор Городничев предположил, что я пересекся с «оборотнями», озвучил их послужной список (участие в боевых действиях в Чечне, три ограбления, четыре убийства) и настоятельно посоветовал не связываться с ними.

– Станешь пятым! – предупредил он. Пренебречь советом бывалого опера я не мог. На следующий день я совершенно искренне порекомендовал Зуеву и Сухаревым отказаться от самостоятельных поисков Чернова, положиться на милицию и не собирался начинать их сам. Однако уже через несколько часов водоворот событий закружил меня…

Не знаю, Бог помог мне или, наоборот, сам дьявол спровоцировал меня ввязаться в эту бойню. Скорее последнее. Так или иначе, но «оборотни» совершили непростительную ошибку – оставили в живых Тюрючка. Мой приятель околдовал их игрой на гармони, пляской, песнями, и расчетливые хладнокровные убийцы размякли, понадеялись на русское авось. Лапоть он и в Африке лапоть. Да, не мне судить его. Первый раз пронесло, а во второй Шурик прямым ходом отправился от них ко мне.

– Вот такие мужики! – верещал он. – У одного, прикинь, на правой руке не хватает аж двух пальцев – под самый корешок циркуляркой отхватило. Прикинь, а?

Меня так и обожгло. Появление незнакомых браконьеров на Трофимовой ферме не выглядело из ряда вон выходящим событием, но уже насторожило меня. А тут еще у одного из них, как и у Никиты Лаптева, нет двух пальцев на правой руке. Да и по описанию Шурика он похож на него. Опять же браконьеры эти, как и «оборотни», прошли Чечню. Таких совпадений не бывает. Это «оборотни»!

Вопрос «Быть или не быть?» разрешился сам собой. Быть! И незамедлительно! Упускать момент ну никак нельзя. В тот вечер «оборотни» были пьяны, расслабленны, беспечны. Второй такой шанс уже не представится.

Проводив Тюрючка, я отправился на ферму. Этой встречи я ждал и боялся ее. С профессионалами, прошедшими Чечню, другие горячие точки, не раз смотревшими смерти в глаза, я не сталкивался. Да и с кем я сталкивался… Так, со шпаной вроде Забалдуя. Я никогда не стрелял в людей, и никто не стрелял в меня. Легкая слабость, зевота – словом, мандраж охватил меня. Я упоминал и об этом…

Когда я прокрался на ферму, поминки еще продолжались. Осоловелые спецназовцы пели у костра, вкладывая в пение свои души.

– Не для меня придет весна, / Не для меня Дон разольется, – горланили они, у одного даже слезы струились из глаз. – И сердце девичье забьется / В восторге чувств не для меня…

Это была любимая песня Тюрючка. Мне стало жалко их. Но тут же я заставил себя вспомнить про застреленных этими людьми, ограбленные банки и ощутил прилив праведного гнева.

– Не для вас! – прошептал я и плавно нажал на курки. Всего два раза. Стрельба по-македонски – мой конек. В тире! По мишени. Теперь вот опробовал ее на людях. Они сразу уткнулись кто затылком, кто лбом в траву…

«Чистая работа!» – успел подумать я, согнулся пополам, и тут же меня начало рвать… Вот так я и переступил через черту… Потом я переоделся в висевший на бельевой веревке камуфляж и стал перетаскивать еще не остывшие трупы к болоту.

Спрятав концы в воду, я осмотрелся. Дом, гараж, сарай. Возле дома стоял зеленый «москвич», в гараже черная «Волга». Я тут же вознамерился перегнать и «Волгу», и «Москвич» поближе к нашему лагерю. В ближайшем будущем этим машинам предстояло сыграть ключевую роль в реализации моих амбициозных планов. Каких именно, я толком еще не знал, положился на интуицию. Адская, скажу я вам, работа. Ночи мне хватило…

Утром я искупался, надел свою одежду и отправился уже на своей машине назад. По дороге я пытался убедить себя в том, что сделал доброе дело – избавил мир от четырех закоренелых убийц и грабителей. Как дед на фронте. Он тоже убивал фашистов, и его даже наградили за это орденом Красной Звезды и двумя медалями «За отвагу».

О том, как неподалеку от лагеря мыл черную от грязи машину и как появился Вениамин Тихонович со своими тремя пескарями, я уже упоминал. Он мог бы по машине догадаться, а может, и догадался, что я только что побывал на Трофимовой ферме, но не придал этому обстоятельству никакого значения. Как и тезка, обративший тогда внимание на мое плачевное состояние.

Наступила очередь Анатолия. Я не мог серьезно заниматься поисками Чернова, не обезопасив себе тыл. Убивать Храмцова мне даже и в голову не приходило. Достаточно было уложить его на пару недель в больницу с простреленной, например, ногой.

И все равно совесть моя взбунтовалась. Она день и ночь твердила мне, что поднять руку не на законченного убийцу, а на пусть даже сбившегося в джунглях