Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

у себя в палатке ультиматум якобы «оборотней». Прочитав его, он страшно перепугался, растерялся и запаниковал. Потом, обливаясь слезами, встал на колени и стал молить Бога забрать у него жизнь, но спасти сына. Эта ночь была самой страшной в его жизни.

По дороге в Щебетовское чувство ответственности за жизнь сына, надежда на милосердие Бога и Его помощь победили и страх, и растерянность, и панику. Он вдруг ощутил такой прилив сил, какого не испытывал никогда ранее. Он чувствовал, даже точно знал, что живет последний день своей жизни. И еще он надеялся, что Бог услышал его молитвы, даст ему силы и он обязательно спасет сына. Не знал еще как… Ясность мысли была необыкновенной.

Всю дорогу Тихонович думал, где найти карту. Поначалу ничего путного из этих потугов не выходило. Он намеревался искать карту везде, где Женя мог ее спрятать: у себя в доме или надворных постройках, в больнице или в доме самого Вениамина Тихоновича.

Потом круг поисков заметно сузился. Сухарев вспомнил, что, когда Женю весной, после смерти матери, увозили в больницу, он судорожно зажал в руке целлофановый пакет. Тогда Тихонович решил, что в пакете какая-то семейная реликвия или сбережения покойной матери на черный день.

Но по мере приближения к Щебетовскому он отбросил эту версию и вдруг утвердился в мысли, что в пакете хранилась именно карта. В свой дом Женя уже не заглядывал. Это Тихонович знал точно, поскольку ключи от квартиры Черновых хранились у него. Следовательно, спрятать карту у себя дома он не мог.

В гостях у Сухаревых Женя был постоянно у всех на глазах. Его ни на минуту не оставляли одного: ухаживали за ним, угощали и всячески ублажали его. У парня не было возможности надежно спрятать карту у них в доме. Разве что сунуть пакет в первый попавшийся ящик письменного стола или серванта. Но это несерьезно!

Оставалась больница. Но там мнительный и неуверенный в себе Женечка и тем более не решился бы спрятать карту. Ведь он не сомневался, что люди Мясника, а по их наводке и медперсонал, и соседи по палате следили за каждым его шагом. Да и где он мог там ее спрятать? Разве что под матрасом или в сливном бачке в туалете? Тоже несерьезно!

И все же карта была где-то в Щебетовском. Схватив Чернова на Тихоновом лугу, рэкетиры ее при нем не обнаружили. Это очевидно. В противном случае у них не было никакой необходимости возиться с пленником.

Позже место, где был схвачен Чернов, осмотрел Анатолий – и тоже ничего не нашел. Иначе он не мотался бы по лесу на своей «Ниве» в поисках Жени. И наконец, за ними и сам Вениамин Тихонович с сыном и Петровичем тщательно осмотрели берег реки, но ничего, кроме компаса и окурков, не нашли.

Решение пришло на подъезде к Щебетовскому. Сухарев вдруг вспомнил про Настю, Анастасию Николаевну Семечкину, про то, как Женя пел ей песню «Я куплю тебе дом». Они держали друг друга за руки, и в их глазах стояли слезы. И еще он вспомнил, что и палатку, и рюкзак, и компас Женя попросил шепотом (хотя в палате никого не было) завезти именно в дом ее родителей. И чтобы никто не увидел. И умом, и сердцем он понял – карта у нее.

Поэтому он действительно попросил Храмцова высадить его возле школы, действительно встретил возле школьной ограды коллегу по работе. Отвязавшись от нее, Сухарев отправился в Настин кабинет.

– Что с Женей? – побледнев и прислонившись к стене, спросила девушка.

– Не знаю! – честно признался Вениамин Тихонович. – Мы и милиция ищем его.

Он подробно рассказал Насте о перипетиях поисков, выразил надежду на их благополучный исход и спросил про карту. Девушка не стала запираться и сразу отправилась домой. Передавая пакет, она сообщила, что после побега из больницы Женя несколько дней скрывался у них дома, а потом ее отец увез его тайком куда-то за Тихоновку.

Перед отъездом он велел ей, если с ним что-то случится, передать этот пакет Вениамину Тихоновичу. Она выполнила наказ любимого, хотя и надеялась еще, что с ним не случилось ничего страшного.

Из школы Вениамин Тихонович заскочил ненадолго домой. Приняв душ, переодевшись в чистое перед смертью и расцеловав жену с младшим сыном, он завел свой старенький мотоцикл и отправился назад. Был он светел и радостен. Дважды он останавливал мотоцикл, благодарил Бога и с некоторым изумлением и щемящей грустью рассматривал мир Божий – чудные и такие родные пейзажи. Он осознавал, что видит их в последний раз…

Что произошло дальше – уже известно. Дорогу перегородила черная «Волга» с тонированными стеклами. Вениамин Тихонович помертвел от страха. Но это не имело никакого значения. Он и всегда делал то, что надо. А тут речь шла о спасении сына. Он притормозил и остановился в пяти шагах от «Волги».

Из нее вышел здоровенный бородач в камуфляже, солнцезащитных очках, надвинутой на глаза панаме. И все-таки Вениамин Тихонович узнал его. Он ощутил страшное разочарование и опустошение. Мио окончательно рухнул. Все потеряло смысл.

Но и это тоже не имело никакого значения. Он, повторю, несмотря ни на что, старался всегда делать что надо, преодолевая страх, сомнения и разочарования. Вот и тогда он передал карту монстру и стал униженно хлопотать за сына. Ему было обещано, что Гриша будет немедленно освобожден.

Чудовище ободряюще похлопало Сухарева по плечу – все, мол, будет в порядке. И в это же время (Вениамин Тихонович даже не успел сначала обрадоваться спасению сына, а потом испугаться собственной смерти) грянул выстрел. Под рубашкой заструилась горячая кровь. Вениамин Тихонович почувствовал страшную боль и… облегчение. Он сделал все как надо, и все наконец закончилось. Он стал оседать на траву, цепляясь за руль.

Сухарев тут же потерял сознание и уже не видел и не осознавал, как монстр уложил его на сиденье, как он катился к обрыву и летел вниз. Погружаясь в воду, Вениамин Тихонович вроде бы пришел в себя, понял, что умирает, и… обрадовался. Он освободился от этой такой унизительной, подлой, постылой жизни изгоя и быдла. Без зарплаты, надежды, смысла.

– Пусть впереди большие перемены, я это никогда не полюблю! – звучал у него в душе хриплый голос Владимира Высоцкого. И она, душа, тихонько ликовала. Он стоял уже на пороге иного мира: светлого и прекрасного. Впереди, совсем рядом, струился мягкий серебристый свет. Но что-то мешало ему переступить ему через порог, войти в этот новый сияющий мир, отдаться ему